Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

«Со времени вступления дома Романовых на Российский престол малая только часть государей наследовала его спокойно по праву рождения; но бо́льшая часть перемен царствований были следствием насилия или обмана».

Читающий да разумеет. Князь Трубецкой начинает рассказ о судьбе своего мятежного предприятия с провозглашения фактической нелегитимности династии – не того или иного монарха, а всего царствующего рода. Что такое «перемена царствования вследствие насилия» – понятно: убийство Павла I, свержение и гибель Петра III, горькая участь Ивана Антоновича. А что имеется в виду под обманом? Конечно, лживые заявления о смерти самодержца «от апоплексического удара», «от желудочной колики» сопутствовали насильственным переворотам. Но разделительный союз «или» подразумевает некий случай обманного захвата власти, не сопровождавшийся насилием. Пожалуй, единственное событие, которое можно истолковать таким образом, – избрание на царство династии Романовых в злодейских, неправедных, обманных обстоятельствах Смуты.

Кто такие Романовы? Потомки служилых бояр, «холопов» московского князя, хитростью захватившие престол в обход природных князей, Рюриковичей и Гедиминовичей. По высшей истине, а не по многомятежному хотению человеческому, отпрыски исконных княжеских родов имеют куда больше прав властвовать на Руси, нежели выкрикнутые собранным наспех Земским собором прихлебатели Ивана Грозного.

Таков скрытый подтекст роли, которую готовил для себя князь Сергей, и соратники понимали это. Опасения, что в случае успеха князь постарается заменить династию Романовых династией Трубецких, высказывались в окружении Рылеева, та же мысль сквозит в тюремных признаниях полковника Булатова (смотри далее). В 1613 году царский венец не дался князю Дмитрию Трубецкому, а вдруг теперь достанется его дальнему сородичу?

Впрочем, это всё – в глубине души, в тайных помыслах. Въяве – довольно-таки сдержанное участие в собраниях с Николаем Тургеневым, Иваном Пущиным, князем Евгением Оболенским, деловитые обсуждения конституционных планов Пестеля и Никиты Муравьёва. В узкий круг лидеров Северного общества он входит неторопливо, великосветской неслышной походкой.

Он вообще осмотрителен и умеет действовать скрытно, в обход и с фланга. Неспроста – офицер Главного штаба.

Ещё в 1817 году, на заре Союза спасения, имела место одна история. О ней по-разному рассказали два её участника. Сводный корпус гвардии находился тогда в Москве, Трубецкой же оставался в Петербурге.

Из «Записок» Сергея Трубецкого (ранняя редакция):

«Сомнение, что он (государь. – А. И.-Г.) ищет более своей личной славы, нежели блага подданных, уже вкралось в сердце членов общества. Немало способствовал тому сделавшийся известным членам общества откровенный наедине разговор государя с председателем Госуд[арственного] Совета к[нязем] Лопухиным… Государь говорил князю о решительном своём намерении дать свободу крестьянам и, наконец, сказал: „Если дворяне будут противиться, я уеду со всей моей фамилией в Варшаву и оттуда пришлю указ“. Некоторые члены, бывшие в Москве, узнали этот разговор государя с к[нязем] Л[опухиным], и в первую минуту мысль о том, каким ужасам безначалия может подвергнуться Россия от такого поступка, так сильно поразила одного из членов, что он выразил готовность (если б государь оказал себя таким врагом Отечества) принести его в жертву, не щадя собственной жизни».

Трубецкой умалчивает о том, каким образом «некоторые члены» «узнали этот разговор» и кого именно поразила роковая мысль. Но вот что слышим от другого мемуариста.

Из «Записок» Ивана Якушкина:

«Александр Муравьёв прочёл нам только что полученное письмо от Трубецкого, в котором он извещал всех нас о петербургских слухах. Во-первых, что царь влюблён в Польшу. Это было всем известно… Во-вторых, что он ненавидит Россию, и это было вероятно после всех его действий в России с пятнадцатого года. В-третьих, что он намеревается отторгнуть некоторые земли от России и присоединить их к Польше, и это было вероятно. Наконец, что он, ненавидя и презирая Россию, намерен перенести столицу свою в Варшаву».

Стало быть, членам общества, находящимся в Москве, сообщил тревожную информацию не кто иной, как князь Сергей, притом с подробностями (отторжение территорий, перенос столицы), о которых не упоминает в своём мемуарном рассказе. Да, но позвольте: ему-то откуда известно, о чём «откровенно разговаривали наедине» государь и один из высших сановников империи?

Мы неспроста привели цитату из «Записок» Трубецкого не по каноническим изданиям, а по рукописи, недавно обнаруженной в архиве[37] и содержащей раннюю версию текста. В более позднем варианте – том, что был опубликован сначала Герценом, а затем дочерью князя, – отсутствует указание на должность Лопухина, отчего считалось, что речь идёт о князе Павле Петровиче, члене Союза спасения, полковнике, флигель-адъютанте. Конечно, странно, что государь так откровенничает с одним из свитских офицеров, но путь утечки информации понятен: один участник тайного общества передаёт сведения другому. Однако указание должности меняет ситуацию. Конфиденциальный разговор императора с председателем Государственного совета светлейшим князем Петром Лопухиным (отцом флигель-адъютанта) представляется вполне естественным, но зато становится непонятно, каким образом Трубецкой мог столь детально узнать его содержание. Во всяком случае, не из первых рук. Между тем реакция московских соратников, прежде всего Якушкина, не позволяет сомневаться в том, что в письме Трубецкого намерения царя и его слова были представлены как подлинные.

Если сказать попросту: Трубецкой выдал дошедшие до него слухи за истину, а возможно, вовсе сочинил этот разговор, чтобы воздействовать на соратников в нужном ему направлении. И у него получилось. Порывистый и простодушный Якушкин до того поразился перспективой переноса столицы в Варшаву, что немедленно схватился за цареубийственный кинжал и вызвался собственноручно «нанесть смертельный удар» тирану. Товарищам по обществу стоило немалого труда успокоить Ивана Дмитриевича. От своего безрассудного намерения он отказался, однако объявленное в запале «умышление» аукнется ему десятью годами каторги и двадцатью годами ссылки.

Умение действовать с помощью интриг и манипуляций князь Трубецкой проявил, стремясь стать во главе сначала Северного общества, а затем и Южного. На севере его соперником был Рылеев, на юге – Пестель. Весной 1824 года Пестель приехал в Петербург по делам службы, скрытая же цель визита – объединение северян и южан на основе общей программы действий. Трубецкой как будто не против, но несколько отходит в сторону, предоставив Рылееву вести переговоры. Пестель и Рылеев сталкиваются лбами: кандидат в Наполеоны и певец Брута не находят общего языка, встреча заканчивается размолвкой на грани ссоры. В результате объединительные планы рушатся, разгневанный Пестель отправляется в свой полк несолоно хлебавши. Правда, Северное общество Трубецкому так и не удалось взять под полный контроль – велика харизма Рылеева, – зато планам Пестеля был нанесён чувствительный удар и лидерство его на юге поколеблено.

В конце того же года полковник Трубецкой назначен дежурным штаб-офицером штаба[38] 4-го пехотного корпуса, в Киеве. Назначение отвечало его желанию. Всего в сорока верстах городок Васильков, где жаждут