Декабристы: История, судьба, биография - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

«К несчастию, под рукою у Рылеева находился человек, чем-то очень огорчённый, одинокий, мрачный, готовый на обречение, одним словом – Каховский».

Во мнении окружающих (и участников заговора, и посторонних) Каховский сделался чем-то вроде кинжала в руках Брута-Рылеева. Мы выскажемся осторожнее: дружбы между ними не было, но имел место взаимный интерес. Каховский бедствовал, иной раз не имел копейки, должал, голодал; Рылеев поручался по его векселям, иногда ссужал деньгами, но не из филантропии (практичен был Кондратий Фёдорович, если не сказать, прижимист), а с намерением подчинить бесповоротно. Он, как артиллерист, оценил твёрдость руки кирасира и контрастность его характера: такое орудие только успей вовремя зарядить и верно направить. Однако Каховский и сам искал случая совершить что-нибудь необыкновенное, такую шалость, чтобы прогреметь на весь мир.

Но всё это – намерения и разговоры. Неизвестно, выстрелило бы заряженное орудие или порох отсырел бы от долгого лежания без дела. С получением известия о смерти государя события понеслись стремительно, затягивая в свой водоворот людей, лошадей и предметы.

О событиях 13–14 декабря и о роли в них Каховского свидетели, конечно же, дают совершенно разные показания. Сам ли он вызвался быть тираноубийцей, Рылеев ли навязал ему эту роль – вопрос запутанный, предмет нескольких очных ставок. Установленным является тот факт, что вечером 13-го Каховский был на совещании у Рылеева и днём 14-го явился на Сенатскую площадь в партикулярном сюртуке и фуражке, но с пистолетом и кинжалом наготове. Ожидалось, что он пойдёт стрелять в Николая, но этого не произошло.

Из вопросных пунктов Рылееву и его ответов 24 апреля 1826 года.

Следователь, генерал-адъютант Бенкендорф. Действительно ли на одном из совещаний ваших Каховский произнёс: «С этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только»?

Рылеев. Не знаю. При мне этого не было. Но однажды утром, кажется, дни за два до 14 декабря, входит он ко мне и говорит: «Ну что ж, господа! ещё нашёлся человек, готовый пожертвовать собою. Мы готовы убить кого угодно для цели общества».

Бенкендорф. Действительно ли 13 декабря ввечеру вы, обняв Каховского, сказали: «Любезный друг, ты сир на сей земле; я знаю твоё самоотвержение… Истреби Царя!»?

Рылеев. 13 декабря, ввечеру я действительно предлагал Каховскому убить ныне царствующего государя.

Бенкендорф. На вопрос, какие может найти к тому средства, вы предлагали ему надеть офицерский мундир и рано поутру, прежде возмущения, идти во дворец и там убить Государя? или на площади, когда выедет Его Величество?

Рылеев. Я говорил, что это можно исполнить на площади.

Рылеев имел в виду Дворцовую, где Николай принимал присягу верных полков. Но всё случилось на другой площади и по-иному.

Мятежные войска стояли в бездействии между бронзовым Петром и Сенатом, согревая себя криками: «Ура! Константин!» Было холодно. Офицеры и штатские беспорядочно перебегали туда-сюда, размахивая руками и оружием. Кругом густела и шумно волновалась любопытствующая публика, словно перед ярмарочным балаганом. Время от времени на пространстве, стеснённом оградой строящегося Исаакиевского собора, появлялось то или иное начальственное лицо, пытающееся уговорить бунтующих, но тут же отправлялось восвояси под гогот и улюлюканье толпы. Приезжал митрополит Серафим, растерянный, боязливый старик, и тоже был прогнан.

Вдруг солдаты первой шеренги вытянулись без команды и сделали «на караул», в их глазах как будто заиграли походные огни. К мятежному каре приблизился всадник в генеральском мундире, верхом на гнедой конногвардейской лошади. Он возгласил, сжимая рукоять шпаги, и слова его отражались световым эхом на солдатских лицах.

– Ручаюсь этою шпагою! Цесаревич жив! Я сам получил от него письмо! Он добровольно отрёкся от престола!

Кто-то с ружьём в унтерской шинели подбежал, ударил всадника штыком в бок. Генерал, не обернувшись, отвёл рукою колющую сталь, набрал в грудь воздуха, будто намереваясь выкрикнуть что-то последнее, самое главное. Солдаты замерли, готовые повиноваться его магическому слову. В сей момент звук, похожий на хлопок пробки от шампанского, разнёсся над площадью и тут же повторился то ли эхом, то ли повторными хлопками. Один был выстрел? Или несколько? Об этом потом говорили по-разному. Но многие видели, как перед тем высокий господин в штатском сюртуке и фуражке выбросил вперёд руку с пистолетом. Генерал шатнулся как от удара и стал заваливаться набок. Лошадь, не правимая никем, повлекла его в сторону от каре. Его сняли с седла, унесли.

Первой кровавой жертвой этого странного дня стал военный генерал-губернатор Петербурга, любимый солдатами граф Милорадович. Вторым вскоре станет полковник Стюрлер, прибежавший на площадь увещевать своих лейб-гренадеров. Оба ранены пистолетными пулями, первый не доживёт до утра, второй умрёт на следующий день. Кто стрелял и чьи именно выстрелы оказались смертельными? Из следственных материалов не следует с полной очевидностью, что убийца – Каховский. Но как-то все сошлись на том, что именно он. Третьим пострадал случайный штабс-капитан, получивший удар кинжалом в лицо – на сей раз точно от Каховского. За что и почему – не мог потом объяснить и сам виновник.

В сумерках началась стрельба картечью. И день завершился.

Что делал Каховский после? Вечером заходил к Рылееву, там зачем-то вручил барону Штейнгелю кинжал, которым пытался изувечить несчастного штабс-капитана. Ушёл. Дома не ночевал, но на следующий вечер явился. Там его ждали.

Ночью – на допросе у государя. Долгая беседа. Утром 16 декабря доставлен в Петропавловскую крепость.

Записка Его императорского величества коменданту Сукину:

«Присылаемого Каховского посадить в Алексеевский равелин, дав бумагу, пусть пишет, что хочет, не давая сообщаться».

Из письма Каховского генерал-адъютанту Левашову от 21 декабря 1825 года:

«…Прошу одной милости, чтобы облегчили судьбу Сутгофа, Панова, Кожевникова и Глебова. У них у всех многочисленные семейства, которых я убийца. Панов имеет невесту, он помолвлен, посудите о его положении! Ваше Превосходительство, вы имеете сердце, не отрыньте мольбу мою!»

Сутгоф, Панов, Кожевников и Глебов – офицеры, вовлечённые Каховским в заговор.

На следствии Каховского более всего донимали вопросами о стрельбе в Милорадовича и Стюрлера. Каховский поначалу признавал лишь, что стрелял в генерала, но утверждал, что и другие стреляли; в гибели же Стюрлера свою вину отрицал. Было несколько очных ставок, особенно мучительная с Рылеевым. Все показывали против него – одни, как князь Одоевский, уверенно, большинство же осторожно-уклончиво. Данные медицинской экспертизы не привлекались. Оружие, из которого были сделаны выстрелы, обнаружено не было, да его и не искали. Версия о ранении Милорадовича штыком как о причине смерти не фигурировала. На выяснение истины не было ни времени, да и что есть истина? Нужен был виновный. Виновным в двух убийствах и одном покушении признали Каховского. Причём признали все – и судьи, и осуждённые, и почтеннейшая публика.