Полонное солнце - Елена Дукальская

тебе толкую, Веслав. Думаешь, меня судьба пепелища этого заботит? – Горько усмехнулся Горан. – Каффа устроена так, что вечной кажется. Да и пожары тут случались ранее. И немалые. Даже ни чета этому. Только не берет ее ничего! Она всякой бедою напитывается, будто лужа дождевой водою. Как и та после всякой бури еще больше и весомее становится. В этом я даже не сомневаюсь. Только мне-то уже все едино. Надоела судьбина здешняя так, что хоть волком вой. Середина жизни миновала, башка вон белеет, а ни семьи, ни детей. Кому хозяйство оставлю? Встал как-то утром, поворотился, и будто бревном меня ударило. Людей вокруг полно, а, никого окрест, кому душу излить можно. Когда Калерию на пороге своем узрел, счастлив был безмерно! Хоть кто-то родной рядом. Но только и ее беды, видать, так исхлестали, что раны от них за версту видать. Не обманешься. Но она молчит о том, будто воды в рот набрала. Как жила? Чем? Кто помогал? И помогал ли?

Она же на меня спервоначалу глядела, будто я такой же, как отец ее, дед мой. Тот, я тебе говорил уже, весьма крут был. Суров и безжалостен. Я его помню плохо, отец с ним все ужиться никак не мог, хоть и пытался. А матушка даже головы поднять не смела, не то, что возразить. Причем, что отцу, что мужу. Да отец мой и сам таким же был. Покуда я не вырос, тоже рот на замке держал да кланялся. Дед меня делу ратному учить хотел, а отец к своему притягивал. В конце концов его сила победила, и дед ему такого не простил. Из поместья нас хотел изгнать, да не успел. Заболел и умер. А бабка моя еще ранее иссохла, когда Калерия из дома сбежала. Так все родителям моим и досталось. Отец рабами занимался давно. Везде связи имел, оттого и деньги к нему шли потоком. Да еще ссуживал монеты, кому надобно было. У него чуть ли не консул Каффы в должниках ходил. Сам, поди, помнишь. Ты хоть у нас мало времени провел, а все одно, во всем, видать, разобрался. Я же видел. Дело его я продолжать не хотел, меня оно не интересовало. А пришлось взяться, когда он этот свет покинул. Оно прибыльно весьма, особенно сейчас, когда кочевники лютуют везде. Не скрою. Но мне оно более не интересно вовсе. Хоть волком на луну вой, да вокруг себя оборачивайся, лишь бы сбежать куда. Так-то вот.

Веслав вопросительно посмотрел на друга. Перед ним стоял совсем иной человек сейчас, отличный от того, какого он знал ранее. Да и мало схожий с собою прежним. Веслав попытался вспомнить его молодым, и понял, что все подернулось временной пылью, и Горан тонет в ней, медленно исчезая ликом. Что с ним произошло тогда, почти два десятка лет назад? Как он объяснил произошедшее своему отцу и стал ли вообще объяснять? Они никогда о таком не говорили, закрыв навсегда для себя эту бывшую с ними историю. Оба понимали, что судьба поступила и с тем, и с другим по своему разумению и вряд ли ласково. Но не хотели переплетать ее линии, и без того понимая, как они у них схожи. И не решались искать подробностей.

Горан не любил Каффу, хоть родился в ней и прожил большую половину жизни. И она, он как-то обмолвился, более была для него не родной матерью, а лютой мачехой, какая хоть кормит, одевает и учит… Но… Не любит вовсе. И он отвечал ей взаимностью. С ним происходило что-то, Веслав это видел. Он то казался веселым, довольным жизнью гулякой, сибаритом, обожающим уют и удобства своего дома и положения, то виделся больным, словно бы доживая последние дни. И Веслав каждый раз после такого опасался не застать его в живых по приезду. Но, вернувшись в Таврию, неизменно находил его радостным и хорошо устроенным в жизни. Лишь тоска не покидала его глаз, прочно свив там свое гнездо. Чем же друг его жил все это время? Что делало его таким? Веслав не знал, а пытать его не торопился, чуя нутром, что тот когда-нибудь сам ему все расскажет.

И теперь Горан, похоже, охотно позволил прежней жизни своей сгореть вместе с Каффой, осыпав, будто пеплом, сединой, что лежала сейчас на его рыжеватых густых волосах, закручивающихся в тугие кольца, и даже лукаво проглядывала в аккуратной короткой бороде и усах. Под простой без затей рубахой, какие он никогда не носил до этого, угадывалось мускулистое подтянутое тело, будто его обладатель изо дня в день изводил себя упражнениями.

– Ты хочешь участвовать в битве, друг мой? – Веслав улыбнулся горько. – Нам не дадут покоя вороны, что уже слетелись к нашим рубежам. Княжеству в скором времени придется дать бой, и он будет кровавым. Тевтонцы воспользуются тем, что кочевье почти обескровило нас, они скоро придут. Ты так хочешь умереть за чужую землю?

Горан пожал плечами:

– Ну и с чего ты решил, что я собираюсь умирать? Скажу, не лукавя, я добрый ратник, Веслав. Ты почти не знаешь эту сторону моей жизни, но ещё раз напомню тебе, кто были мой дед и мой брат. Да и мой отец, до того, как потерял руку, много сражался. Могу поспорить, ты даже не понял тогда, что отец у меня без руки. Он всегда носил туники и рубахи с длинными рукавами, чтобы увечье его было не заметно. Он потерял руку в далекой молодости, в одном из сражений. Да я и сам, поверь, успел многому научиться, покуда мы с тобой не повстречались вновь. Так что ты повезешь на Русь скорее воина, нежели работорговца. Думаю, Каффа обойдётся без меня. А потом, кочевники почуяли вкус крови и лёгкой добычи. То, что они договорились с генуэзцами о разделе власти, дав тем свободу во всем, ни о чем не говорит. Все здесь давно принадлежит им в самом деле. Посмотри на герб города, и тебе все станет ясно. На нем ханская тамга! И все довольны. Так что делиться ордынцы ни с кем не намерены. Уж слишком много богатств здесь сокрыто. Поверь мне, Таврия еще станет причиной раздора, слишком многие смотрят на нее с завистью. А Каффа… Ну что, Каффа? Она будет только расти. Рано или поздно генуэзцы уронят здесь свою власть, и тогда кочевники с охотою поднимут ее. И нас будут ждать другие времена. Я не хочу видеть, как это произойдет.

Веслав усмехнулся, а потом