Полонное солнце - Елена Дукальская

– Ты принял решение спастись от ордынцев, отправившись со мной в земли, где властвуют кочевники. Ты удивительный человек, Горан.

– Я ни от кого не собираюсь спасаться. Я привык идти навстречу опасности. Что и собираюсь сделать сейчас. И притом, насколько я знаю, до Новгорода Бату не дошел.

– Не дошел. Ты прав. Но у нас не все так гладко, как тебе представляется. И первым ворогом для тебя станет норов зим наших. Смотри, сейчас весна, грядет лето. У вас оно ясно довольно, да вёдро чаще всего стоит. А новгородское лето переменчиво, как девушка. То жар, то холод. Осенью дороги размывает, часто снег или дождь. Зима морозная, будто сидишь на льдине голым задом. Море тоже имеется, но большую часть года оно не теплее той самой льдины. И до него день пути, может два. Ты привык совсем к другой жизни, Горан.

– Море холодное, говоришь? – Приятель почесал в затылке, делая вид, что задумался. – Я уже испугался, видишь, как волосы шевелятся на моей голове.

Веслав засмеялся. Крутые кудри друга действительно сейчас перебирал своей невидимой рукою ветер. А тот продолжил, лукаво улыбаясь:

– Но ничего не поделаешь, придется привыкнуть. Другого не остается. – Затем он сделал серьезное лицо и произнес уже без шутливого тона:

– Веслав, даже если ты живешь в землянке, питаешься медвежатиной и умываешься снегом заместо воды, я все равно поеду с тобой, отговорить ты меня не сможешь, даже не пытайся…

– Друг мой, я живу в большом тереме в три жилья, какой построил из северного леса. Бревна для стен в три обхвата, они выдерживались в покое около пяти годов и пропитывались густым настоем из особых трав так, что звенят, когда по ним ударишь топором, будто сами выкованы из железа. Их не ест древесный жук и не могут прогрызть мыши. Почти в каждой горнице добротная печь, у которой так хорошо греть спину зимой, а самих горниц столько, что любой день можешь жить в разных. Большую часть времени они пустуют. Есть баня на берегу реки, а сама река прекрасна, особенно в вечернюю пору летом, когда вода в ней теплая и нежная, словно руки матушки. Так что жить в землянке тебе не придется. Токма, ежели уж очень того возжелаешь. У нас и такие любители встречаются.

А медвежатину я не люблю, мясо жесткое и пахнет буреломом, лосятина намного лучше. Да, а что ты думаешь об охоте? В окрестных лесах полно тетеревов, белок и прочей живности. Лоси, олени, лисы. Медведи опять же.

Горан засмеялся и обнял друга.

– Ты так хорошо рассказал, что я все это вижу, будто наяву.

Веслав тяжело вздохнул:

– Однако все это покуда далеко, а наша нужда сейчас отравителя к себе не пустить да лик его узреть как можно скорее.

И Горан кивнул, соглашаясь.

*

Юну казалось, что он сидит в этом подземелье целую вечность. Солнце еще не взошло высоко и почти не проникало внутрь через узкие, забранные решетками окна под самым потолком. Потому понять, что происходит снаружи, не было никакой возможности. Каждое мгновение он ждал возвращения хозяина. Поверил ли тот его оправданиям? Вернее всего, нет. Он не такой человек, чтобы верить на слово. Суровый, жёсткий, холодный, и тут же будто бы тёплый, что ли? Нет. И вовсе он не теплый! Добрый? Даже близко там доброты нету. Он, поди, и не знает, что это такое! Какой же он тогда? Юн и сам не мог это объяснить, пожалуй, как и то, зачем хозяин накрыл его своим плащом позапрошлой ночью, словно поняв, что он замёрз. А после от всего открестился, делая вид, что не понимает, о чем речь ведется. И тут же приказал запереть Юна в подвале, словно поверив навету злобного Гато. Как такое возможно в одном человеке? Но и бегать от него не хотелось, спасая свою жизнь. Юн сказал ему правду, ни в чем не покривив душой. Он не уйдет от господина Веслава, как стремился сбежать от сына учителя Линя. Что-то такое есть в этом человеке, его, кстати соплеменнике, что заставляет верить ему. Нет. Не так. Верить в него. И тут Юн понял, что за определение вдруг само отыскалось для его нового хозяина, какой со всей очевидностью сейчас придет и накостыляет ему якобы за воровство, да еще за дерзость. Вон, как он глаза таращил, когда Юн с Гато разговаривал, доказывая свою правоту. То ли возмущался, то ли восхищался. Поди его разбери с его-то каменным лицом. Но все одно, господин Веслав вдруг увиделся ему надежным. Таким, за которым и пойти не страшно и поверить ему легко! Он тоже не из беглецов. Но только, в отличие от того же Юна, беглецов не телесных, а душевных, какие эту самую душу свою никому не покажут и не продадут. Ни за что. Потому как она у них есть. И она одна…

*

Сон сморил его. Легко. И уносясь в зыбкую его теплоту, Юн увидел себя верховым на дороге, проходящей сквозь невысокие холмы Таврии. Дорога была столь широка и гладка, что это поразило его. Он остановился, спешился, повел своего вороного коня к ее краю и встал, удивленно оглядывая ее. Мимо проносились редкие всадники, проезжали повозки, кто-то шагал пешим. А он стоял и смотрел, будто видел все это в первый раз. Солнце освещало дорогу, и его лучи, отражаясь от нее, слепили глаза. Он должен был дойти. Нельзя останавливаться. Это его путь. Он приведет его именно туда, куда надо. Он сейчас был твердо в этом уверен…

*

Юн облизал пересохшие губы, поднимая голову и открывая глаза. Надо же, он уснул! Сколько же он спал, если хозяин еще не вернулся, а сам сон показался ему бесконечным?? Судя по движению солнца и теням на потолке, прошло уже немало времени. Впроголодь жить ему не привыкать, а вот пить хотелось ужасно. Сухие губы потрескались, горло саднило. Его спасла бы сейчас хоть капля воды.

Мимо подвала кто-то ходил, слышались шаги, за стеной, похоже, шумела разномастными голосами кухня. Слов было не разобрать, но иногда оттуда даже доносился смех, вырываясь волнами из соседних окон. Юн сглотнул. Надо же, кому-то еще весело в этом доме. Он уселся подле стены, обхватив колена руками и замер, прислушиваясь к звукам поместья и пытаясь на слух определить, что происходит вокруг. Вот за окном раздался частый скрип и шарканье, очевидно кто-то вёз за собой тележку. Прошли в сторону