Распознавания - Уильям Томас Гэддис

и поглядел на все это. — Стэнли, может, у Стэнли… найдется что-нибудь… Но его друг уже сошел, в Милане, чтобы пересесть до Фенеструлы, и он нетвердо стоял на качающемся полу и держал блузку на расстоянии вытянутой руки с закатанным рукавом и таращился на нее из-за очков с пластмассовой оправой. Костюм был вышит так же тщательно, как и для настоящих взрослых, это он видел даже в здешнем освещении, пока поезд ревел к Симплону.

В свете следующего утра церковь выглядела куда меньше, чем Стэнли ее себе представлял, и не так, как вообразил ее себе предыдущим вечером, когда приехал в потемках и сразу же отправился к ней, как только сдал немногие пожитки в пансион. Весь городок в потемках выглядел не так, как он себе представлял. Массы и тени отсутствовали, и ему не из чего было их вывести. В одном совершенно не том направлении, куда он, как думал, идет, Стэнли наткнулся на то, что принял за какую-то огороженную, тускло освещенную и, возможно, частную часовню: оказалось, это общественный туалет. А сама церковь была куда меньше, единственный шпиль — куда скромнее на фоне огромного сознания озаренного неба, чем ночью, когда ее возвысили неразграниченные тени и, осознал Стэнли, раз осмотрев ее в дневном свете, ночной он уже не увидит ее никогда.

Стены были тяжелыми, местами разборожденными трещинами. В одном конце у земли он увидел начинку из щебня.

Тем утром Стэнли надел свой лучший костюм, голубой — и второй раз ношенный. Он шел, сцепив руки низко перед собой; поскольку, надевая брюки, в смятении обнаружил, что промежность поела моль. Он шел в белой рубашке, красном галстуке, и ничего, абсолютно ничего не шло так, как он думал.

Он вернулся в номер с ранней службы, где заодно ознакомился с гигантским органом (его же подарил американец) и подтвердил договоренность сыграть на нем позже утром, а также — или, вернее, первым делом — попросил святую, которую еще только ознаменуют колокольным звоном тем утром, о заступничестве за три равно дорогие и равно прекрасные души.

И именно о них он думал, а вовсе не о работе, о которой размышлял, стоя в одиночестве в номере и глядя на работу, которая была всем, что осталось. Он смотрел на нее с внезапной злобой, словно в этот миг она существовала за счет всего, всех остальных, а самое страшное — каждой из тех трех душ: но все-таки вот что в нем было, когда он стоял, проводил рукой по коротким волосам, затягивал ремень и таращился на работу, которую с самого завершения больше не мог звать своей: даже сейчас она существовала за счет тех, о ком он думал, а не за счет него.

Он стоял, будто ожидал, как что-нибудь сдвинется; но нет. Ничто не двигалось в номере, пока его плечи не передернул холод, и он повернулся оглянуться, с готовыми заговорить губами, но никого не было. И все-таки он еще стоял, в готовности, в полуобороте, в ожидании, когда колокола его отпустили, и тогда быстро собрал нужные страницы и поспешил на улицу.

Он нес их сжатыми перед собой и не поднимал головы, пока не дошел до самой церкви. Там он объяснил, что пришел пораньше, хотел опробовать одну часть, которую еще сыграет позже, — объяснил, вернее, как мог, руками, страницами, показывая на орган, на себя (красный галстук), потому что священник не знал английского и с ним говорил на итальянском, непрерывным потоком итальянского, когда провожал Стэнли к клавиатуре, подводил с ладонью на его руке, потом — на плече, и Стэнли шел со склоненной головой, внимательно слушая слова, которые не понимал, пока садился и касался клавиш, включая сперва один регистр, потом другой, слушая, но почему священник покачал головой и задвинул их обратно, так и не понял (и включил снова, когда священник ушел, похоже, куда-то торопясь, пока его не призвала следующая служба). — Prego, faccia attenzione, non usi troppo i bassi, le note basse. La chiesa è cosi vecchia che le vibrazioni, capisce, potrebbero essere pericolose. Per favore non bassi… e non strane combinazioni di note, capisce…[419]

Koгда он остался один, кoгда включил все регистры один за другим (ибо того требовала работа), Стэнли расправил себя на скамье, затянул узел красного галстука — и ударил. Вокруг него воспарила музыка, краем глаза он заметил проблеск наручных часов и, даже когда читал ноты перед собой, когда видел большой и последний пальцы раз за разом падающие на три черных клавиши между ними, выжимая кварты, работу, которую он переписывал в пути на «Конте ди Брешиа», выжимая тот аккорд дьявольского интервала{552} из всей длины тридцатифутовых басовых труб, он не останавливался. Стены дрожали, и все же он не колебался. Сдвинулось все и, даже падая, воспарило в искуплении.

Под обвал попал только он, и впоследствии извлекли и большую часть его работы, и все еще упоминают о ней, когда приходится к слову с большим уважением, хотя играют редко.

Примечания

1

У Бога нет ничего ни пустого, ни лишенного знаменования (лат.). Искаженная цитата, в оригинале: «nihil vacuum neque sine signo apud Deum». По всей видимости, взято из труда И. Хейзинги «Осень Средневековья» (1919). Пер. с нидерл. В. Уколова. — Здесь и далее в зависимости от контекста астериском отмечены переводы с иностранных языков; ссылки на источники цитат и другие комментарии размещены в конце книги. — Прим. пер.

2

МЕФИСТОФЕЛЬ (еще тише): А чем же занимаетесь вы тут?

ВАГНЕР (шепотом): Созданьем человека.

Пер. с нем. Б. Пастернака.

3

Незаконный ввоз испорченного мяса (исп.).

4

Склеп (исп.). На некоторых испанских кладбищах гробы не хоронят в земле, а замуровывают в многоуровневых склепах, которые называются boveda.

5

Лидер (исп.).

6

Vitandus — отлучение, при котором человека следует избегать. Tolerantus — отлучение, при котором человека можно терпеть.

7

Воздух Мадрида так невесом, что убьет человека, не загасив свечи (исп.).

8

Какой страстный медовый месяц для маленькой Христовой невесты! (исп.).

9

Бойся, бойся, ибо Господь все видит (лат.).