Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

шевелюрой любовались девки? Невольно побежали в памяти прожитые годы. Вспомнил себя таким же, как сейчас Николка. Отец и мать были смердами. Любили землю, любили друг друга, своих детей. Род их жил дружно, без особой нужды. Работали сообща, делили по-Божьи. Пока не появился невесть откуда боярин Шига с малой княжьей дружиной. И началась жизнь — что ни день, то горше. Поборы пошли за поборами, наглела и дружина. Подобрали все, что могли. Это был год, когда ели все, что можно было жевать. Вот тогда в семью пришло первое несчастье.

Мужики, видя голодные муки близких, ушли по глубоким снегам в лес на промысел. Секач попался добрый, всем бы хватило, да не оказалось у мужиков княжеской сметки. Когда посадили его на копья, думали — готов. Да не тут-то было. Кабан вдруг вскочил и бросился на своих мучителей. Отец оказался на его пути, огромные клыки, вспоров живот, вывернули нутро наружу. До дому отца не донесли живым. Осталась мать с четырьмя детьми. Но кормились как-то, родичи не забывали.

Одной из декабрьских ночей деревню разбудили крики вперемешку с громким плачем и проклятьями. Когда выскочили на улицу, деревня горела. Хорошо было видно, как мелькают меж домов всадники с блестящими кривыми саблями в руках. Рубили пытавшихся обороняться мужиков. Мать кинулась было в дом, но поздно: к ним несся всадник, весь мохнатый, как медведь, такой одежды они ни у кого не видели. Мать не увидела петлю, которая крепко охватила ее, дернула и потащила за собой. Все случилось так быстро, что никто не успел опомниться. Дети долго ждали мать, но она не пришла. Они вернулись в избу, осиротевшие, еще не понимая и не веря, какое горе постигло их.

И даже сегодня, когда прошло столько лет, Лука не мог без содрогания вспоминать тот день. Наутро, когда рассвело и голод погнал их на улицу, ребятишки не узнали родную деревню. Кругом дымились догорающие головешки да шатались, угрюмо поскуливая, в поисках хозяев собаки. В деревне остались чудом уцелевшие старый хромой Шило да криворотая горластая Уська. Но сегодня она молчала. Поселились у них. Еды было мало, скот угнали. Вскоре заболел младший брат, да так и не встал. За ним ушел Шило.

Когда потеплело, Уська вспомнила, что у нее была родня в далекой деревне, решила искать своих. Дорогу знала плохо, много пришлось плутать. В одном месте, переходя с виду небольшое болотце, Уська попала в трясину, начала орать со всей мочи. Сестра с братом бросились на помощь, да так вместе и ушли. И остался Лука, как перст, один на свете. Помнит: ни страха, ни жалости тогда не испытывал. Навалилась пустота. Пошел от этого места назад, в деревню, да сбился с пути. Судьба вывела его, голодного и ободранного, плутавшего Бог знает сколько времени, на дорогу, по которой проходил обоз. Старший, ехавший верхом впереди, тупо и безразлично глянул на него и проехал мимо. А он стоял, даже не смел ничего сказать, только жадно смотрели на проезжающих усталые воспаленные глазенки.

— Эй, кто будешь? — спросил его с последней повозки рыжий парень, спрыгивая на ходу.

— Лука, — еле слышно ответил мальчик.

— Где живешь?

Что он мог ответить? Только пожал плечами.

— Заблудился?

Он отрицательно покачал головой.

— Родители есть?

— Нет.

— Тогда все понятно. Эх, была не была, Лукашка, садись со мной, не помирать же русскому человеку!

Люди, сидевшие на другом конце повозки, до сих пор не обращали на происходящее внимания. Услышав последние слова, один из них обернулся и бросил:

— Докрутишься же ты, Жереба. Боярин с тебя шкуру снимет. Ишь, нахлебника берешь, своих, что ли, мало?

— Да что вы, мужики? Креста на вас нет! Ну что, дитю в лесу погибать? Ай не христьяне вы?

— А ты христьянин нашелся! Христьяне, да ты же боярина знаешь…

— Ну и что, работник будет. Правда, Лукашка? — и подмигнул.

Он хорошо помнит, как яростно закивал в ответ, а Жереба ласково погладил его по голове огромной шершавой ладонью.

— Жрать ты, поди, хочешь? — не то спросил, не то сказал утвердительно и, не дожидаясь ответа, полез в мешок. Достал огромную краюху хлеба, посмотрел на нее, ухмыльнулся и отдал: «Жуй!» Вкуснее хлеба Лука не едал.

Боярин, вопреки опасениям, ничего не сказал и отправил паренька к шорникам. С утра до ночи не знал Лука отдыха. Скоблил пахнущую до тошноты кожу, кормил скот, греб сено, таскал на себе дрова. Он падал от усталости, но грубые окрики, пинки да подзатыльники гнали его снова в лес, в пропахшую шорню, на скотный двор. Однажды, собирая в лесу хворост, присел у толстой развесистой ели, да и заснул на мягкой душистой траве. Он не знал, сколько проспал, но чувствовал — долго. Сильный голод начал мучить его. Наскоро набрав вязанку, еле дотащил до дому.

— Эй, явился, пропавший! — встретил его один из шорников. — Иди-ка к боярину, объяснись.

Лука боялся хозяина и не пошел. А через несколько дней, как назло, столкнулся с ним в тот момент, когда тащил вязанку, да такую огромную, что из-под нее ничего не было видно. Но боярин увидел. Отбросил хворост, выдернул из вязанки сучковатую палку да так огрел мальчика, что у него несколько дней не поднималась рука.

Жереба наведывался редко. Он часто бывал в разъездах по разным поручениям боярина. На этот раз появился раньше обычного. Узнав о случившемся, сердечно, по-братски, пожалел:

— Ты, дружок, не унывай, всякое бывает. А я, Лука, ухожу. Князь воев собирает. Вот боярин меня и направляет. Не знаю, вернусь ли…

Напрасно ждал Лука — Жереба не вернулся. Так он опять остался один. Когда подрос и набрался сил, решил уйти. Долго скитался по свету, втайне надеясь: может, отыщется мать. Ее он никогда не забывал. Так и стоит она перед глазами до сих пор, широко расставив руки, заслоняя детей от бусурманина…

Конечно, не нашел. Но и лучшей доли тоже. Потом появилась семья. Вроде дело пошло. Жинка попалась добрая, заботливая. Дети подрастали один за другим.

Однажды князю потребовались вои: вздумал пойти войной на своего соседа. Но сила оказалась не на стороне хозяина. Многие, в том числе и Лука, попали в полон. Погнали их, как стадо баранов, к далекому приморскому городу Солдайю. Византийские купцы его забраковали. Видать, за худобу — он и по молодости был такой же сухой, жилистый. Оставил его хан пасти стадо. Хотел Лука сразу уйти к своим, но ханские служки следили зорко. Чуть жизни не лишили, чудом выжил. Все же однажды удалось ускользнуть. Наскитался, пока вернулся на родину. А семьи нет, никто не знает, куда делись — то ли князь согнал, то