Город ночных птиц - Чухе Ким

Вибрирует телефон. Когда я вытягиваю его из кармана, яркий экранчик кажется живым существом, истинным другом. Сообщение от Дмитрия.

«Не хочешь выпить?»

Я вспоминаю, что примерно сорок восемь часов в организм не поступало ни капли алкоголя. Предвкушение разгорается сверкающим угольком у меня в животе.

«Хочу, где ты?»

Михаил Михайлович пригласил меня поужинать, чтобы отметить мою первую неделю в Большом театре. Мы сидели перед горкой птифуров и говорили об искусстве. Как и большинство мужчин такого типа, Михаил Михайлович предпочитал демонстрировать познания, а не делиться тем, что лично ему казалось интересным или трогательным.

– Разве Баланчин не исключителен? Он стал первым хореографом, полностью убравшим из балета сюжет. У него балет – чистое движение, – объявил директор, смакуя кулебяку с итальянскими трюфелями.

– Я не думаю, что танец – только движение. Искусство не может быть абстракцией. За ним всегда что-то стоит, – возразила я, но директор, похоже, не обратил внимания на мое замечание.

– А как же музыка? Например, тот же Моцарт.

– Особенно Моцарт! У него много символизма. Он всегда писал о любви в ля мажоре, – сказала я, отправляя в рот кусочек торта, украшенный съедобным золотом. К моему легкому разочарованию, по вкусу он мало чем отличался от обычного шоколадного. – Любое движение или поза в балете вызывают то же внутреннее чувство, как ля мажор у Моцарта.

– И что же тогда символизирует в балете любовь? – спросил Михаил Михайлович, даже не пытаясь скрыть скепсиса.

– Много чего, но показательнее всего… – Я встала, чтобы продемонстрировать. Правая нога вперед, левая рука наверх, правая рука сбоку, голова назад. – Effacé devant. В нем есть нежность. Видите?

Я села. Михаил Михайлович откинулся в кресле и улыбнулся, протягивая «хм…» в знак согласия.

– Не понимаю, почему люди пытаются отделить форму от смысла, почему они помешаны на «чистоте». Будто искусство – только то, что на поверхности. То, что ясно с одного взгляда, – антитеза искусства. Искусство – то, что глубже, – добавила я.

Михаил Михайлович положил локти на стол, потянулся вперед и сказал:

– Знаете, кого вы мне напоминаете?

– Кого?

– Дмитрия Островского. Вы уже познакомились? Он у нас премьер.

Я уже успела постоять с ним на общем классе, но лишь передернула плечами.

– Дмитрию тоже свойственна всепоглощающая страсть ко всем видам искусства в целом, а не только к танцу. Так я понимаю, кто из артистов по-настоящему велик. Не встречал никого, кто знает больше о музыке, живописи и истории, чем Дмитрий. Как и у вас, у него есть свои покровители наверху. Поэтому в последние годы он стал довольно неуправляемым. Даже со мной. Советую вам по возможности подружиться с ним, – пояснил директор. Я кивнула. – По крайней мере, не превращайте его во врага. Он убийственно мстителен, – добавил Михаил Михайлович, снимая с башенки клубничку и целиком заглатывая ее. – Вероятно, сказывается башкирская кровь.

Я улыбнулась, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассказать Михаилу Михайловичу, что произошло в начале недели, на моем первом классе с труппой Большого.

В каждой балетной труппе действуют собственные правила. В Мариинском классы проводились отдельно для солистов и кордебалета, мужчин и женщин. Когда я поняла, что в Большом классы смешанные, я поступила так, как поступила бы любая благоразумная артистка: я подождала, пока все заняли привычные места у станков, и, после того как балетмейстер показал комбинацию на plié, кинулась к пустому месту у стены, далеко от зеркала. Концертмейстер начал играть, но балетмейстер вышел в центр зала с поднятой рукой, напоминая гаишника, останавливающего поток машин.

– Наташа, – сказал он, указывая на меня. Все глаза устремились ко мне вслед за его пальцем. – Что вы делаете? Ведущие солисты в центре.

Я понимала, какой станок он имел в виду: тот, который занимали звезды, в том числе Александр Никулин, отступивший на пару метров, чтобы освободить мне место. Танцовщик за Никулиным, с черными волосами, красивыми стопами и удивительно длинными руками и ногами, и был Дмитрий. Он нахмурился, когда я встала у станка рядом с ними. Остальные ведущие солисты старались не смотреть в мою сторону. Так я поняла, что мне еще долго придется обедать в одиночестве. Ужин с Михаилом Михайловичем стал в принципе первой трапезой, которую я разделила с кем-то с момента переезда в Москву.

Но невелика потеря. Очень часто я вспоминала о том, что за целый день пила только чай, да еще иногда, если у меня было время, перекусывала фруктами под конец репетиций. Еда, как и сон, друзья и все остальное, меня не беспокоила. В отличие от танца. Я редко общалась с мамой, которая злила меня своим безразличием по поводу Большого. Она поздравила меня с повышением, но не могла взять в толк, почему я не захотела остаться в Мариинке, которой, с ее точки зрения, мы обе были многим обязаны. В первые несколько созвонов из Москвы я попыталась убедить ее порадоваться за меня.

– Приезжай, когда хочешь. Я куплю билеты и поселю тебя в «Метрополе». Это знаменитая гостиница, – заявила я, довольная тем, что могла позволить себе устроить ей роскошный прием. – Ложа в Большом и ужин в «Метрополе» – проведешь время, как самые искушенные москвичи!

Но в последовавшей долгой паузе я легко представила себе, как мама напряглась, прижав плечи к ушам.

– Ладно, – не без труда проговорила она. – Я не особенно путешественница… Посмотрим. Постараюсь к тебе приехать.

После того разговора мы еще несколько раз без конкретики обсуждали перелеты и билеты на поезд. Но мамин голос звучал так вымученно, что я перестала уговаривать ее ко мне приехать. Проведя почти всю жизнь наблюдая за родителями сверстников, я поняла, что мама сильно отличалась от них. Дело было не в том, что она меня не любила или была плохой матерью. Она была хорошей матерью, воспитывала меня, как умела, несмотря на свою неловкость, робость, вечную загруженность и угрюмость. К маме были применимы любые неприятные эпитеты, которые противопоставляются таким чертам, как мудрость, интеллектуальность, непринужденность, природная нежность и заботливость, – то есть те черты, которыми в разной степени обладали родители моих друзей. Тяжелые первые шаги в материнстве будто бы отравили его навсегда для нас обеих. Я полагала, что частично мама была рада разделявшим нас часам езды на поезде.

Но, хотя я сожалела насчет прохладцы в отношениях с мамой, друзей я отпустила с куда меньшим чувством вины. Память