Город ночных птиц - Чухе Ким

о Сереже первой отправилась на дно. Он молил, чтобы мы сохранили наши отношения, но то утешение, которое я обрела в одиночестве, лишь доказывало, что у нас ничего бы не вышло. Теперь он казался мне братом больше, чем когда-либо прежде, даже когда мы были детьми. И мне стоило держать это в тайне; даже такой скромный и добрый человек, как Сережа, никогда не простил бы мне подобные мысли, если бы они стали ему известны.

Я вспоминала о Нине, когда случалось что-то забавное, невыносимое или прекрасное. Несколько раз в выходные я, лежа в кровати с телефоном в руке, думала, не позвонить ли ей. Однако в краткий период между свадьбой и Гран-при Нина решительным образом избегала встреч со мной. В те редкие моменты, когда я видела ее между классами и репетициями, они с Андрюшей тихо переговаривались, склонив головы. Раньше, когда они только встречались, я безо всяких колебаний встряла бы в разговор, но теперь между ними возникла сокровенная интимность, которая ограждала их от окружающего мира. Мы не просто поссорились – после замужества Нина разом пересмотрела ценности и приоритеты. На одной чаше весов была ее семья, то есть Андрюша, на другой – все остальное, в том числе и я. Виноватой по этому поводу она себя не чувствовала. Напротив, ее лицо сияло агрессивной гордостью человека, который получил от жизни то, что хотел. Незадолго до моего отъезда Нина высунулась из своего брачного гнездышка, чтобы пожелать мне «ни пуха», однако я имела все основания полагать, что к перемирию приложил руку Андрюша. Наше прощание получилось таким скомканным и неестественным, что лишь напомнило обо всем утраченном. Со временем я прекратила спрашивать себя, стоило ли мне связаться с Ниной, и приняла, что наступило время всем нам – Сереже, Нине и мне – научиться жить собственной жизнью.

Без особого сожаления я позволила танцу заполнить то пространство, которое прежде занимали мои друзья. Ритуальные подъемы с кровати, умывания, кипячение воды, растяжки, латание одежды, ломка пуантов, хождение на классы, репетиции, ванны с сульфатом магния, втирание мазей и бинтование ступней перед сном. Я будто бы впала в транс, подобный тому, который испытывает влюбленный на пике страсти. В некоторой степени я посвятила себя служению исступленным часам, проведенным на сцене.

Моя самоотдача стоила того: я никогда не танцевала лучше. Даже Никулин отметил это, когда мы стали вместе репетировать мой дебют в партии Китри в «Дон Кихоте». Нельзя сказать, чтобы Никулин относился ко мне с теплотой или дружелюбием, но волей-неволей он начал проявлять уважение. Каждое утро он оставлял возле себя свободное место у станка. Когда я проходила мимо него в коридоре, он, всякий раз в сопровождении разных девушек из кордебалета, кивал. Хотя мое помешательство Никулиным, а точнее Сашей, как я теперь называла его, заметно поугасло после конкурса, я все же, даже не желая того, запоминала имена и лица этих девушек. Они, в свою очередь, замечая, что я обращала на них внимание, без слов демонстрировали ощущаемые ими раскаяние, гордость или смесь этих двух чувств. Видимо, полагали, что я им завидовала. Но это было не так, ведь Саша никогда не был с кем-то, кто казался мне лучше меня самой. Более того, ни одна из танцовщиц и близко не могла сравниться с его красотой. Рядом с этими девушками Саша напоминал волка, выгуливающего мосек.

Как-то в сентябре, всего за несколько недель до премьерного показа «Дон Кихота», я пришла на репетицию и застала Сашу за разговором – но не с одной из артисток кордебалета, а с Дмитрием. Они смеялись. Увидев меня, Дмитрий приподнял брови и вышел без единого слова. Я села на пол и стала натягивать пуанты. Саша подошел ко мне с извиняющейся улыбкой.

– Как ты? – спросил он тем расслабленным голосом, который на контрасте с властной осанкой производил обезоруживающее впечатление. Это напомнило мне тот день во время конкурса, когда я лежала на сцене, а он цитировал Плисецкую. Я все еще спрашивала себя, произошло ли все это наяву или мне почудилось.

Я переключила внимание на завязывание лент на щиколотках.

– Работаю. Остались мелочи, которые надо отрепетировать, но мы их добьем, – заявила я.

Саша согнул колени и сел на корточки, уперев локти в бедра.

– Я о том, как ты после переезда в Москву? Обустроилась?

Я подумала о почти пустой квартире рядом с театром, в которой разместил меня Михаил Михайлович. У меня на кухне не было ничего, кроме чайника, – ни кастрюль, ни сковородок. На полу все еще лежал матрас. У меня не было времени сходить и купить себе кровать.

– Я о таких вещах не думаю, – сказала я.

Саша вздохнул и сел рядом, вытянув ноги перед собой и опершись на ладони. Затем он встретился со мной взглядом и улыбнулся. Это был редкий момент открытости и близости за многие недели совместных репетиций, которые сопровождались безукоризненной профессиональной учтивостью. И, хотя я уже успела привыкнуть к внешности Саши, я снова ощутила его физическую красоту – он будто не был рожден земной женщиной, как все мы, а разом сотворен из бедренной кости какого-нибудь бога.

– У тебя нет мебели в квартире, еды в холодильнике и друзей, – заявил он. – Со мной было то же самое, когда я впервые попал в Москву.

– Мне казалось, что ты учился в академии при Большом.

– Я туда перевелся. Я родом из Донбасса. Вырос в деревне у бабушки и дедушки. Мы ели то, что выращивали. У нас в школе был педагог по танцу, и она меня заставила ходить на балет, чтобы девочкам было с кем танцевать. Через пять лет я как-то попал сюда, но окружающие меня не приняли. Учителя называли «хлопчиком с Украины». – Он остановился и прочистил горло, словно сказал больше, чем хотел.

– Ну, это же не помешало тебе стать звездой, – заметила я, прикидываясь, что мучаюсь с обувью. – И теперь все набиваются тебе в друзья.

Саша ухмыльнулся, демонстрируя резцы, которые были чуточку островаты для идеала. Все-таки в нем было что-то человеческое.

– Мне поначалу было одиноко в труппе. Но Дмитрий меня поддержал. Под его пятой весь театр, и мне стало значительно легче.

– Дмитрий – добрый человек? – спросила я, припоминая плохо скрытое презрение на его лице, когда он покидал репетиционный зал.

Саша на мгновение растерялся, будто сказанное мной было верхом наивности. Он покачал головой.

– О Диме можно много всего сказать, но «добрым» я бы его не назвал. Он может быть щедрым, но не из