Город ночных птиц - Чухе Ким

– Говорят, ты о себе очень высокого мнения. Надменная. Амбициозная, – наконец выдал он.

– Значит, я на своем месте. – Я ухмыльнулась и стала накладывать себе пхали. – Так говорят обо всех людях со стержнем внутри. Особенно о женщинах.

– Еще прошел слух, что ты не одними личными достижениями продвинулась. – Саша не сводил глаз с рулетика из баклажанов, который нарезал на мелкие кусочки. – Некоторые думают, что ты спишь с Алыповым. Или кем-то покруче.

Я почувствовала, как кровь горячей волной прилила к голове. Саша с тревогой посмотрел на меня.

– Я выиграла Международный конкурс артистов балета – вот как я здесь оказалась, – с запинкой заявила я, и его лицо стало грустным. – Ах, так они думают, что и там все подстроено? – спросила я, ощущая, как тошнота подступает к горлу.

– Я-то знаю, что ты выиграла, потому что была лучшей, – сказал Саша.

– А тебе откуда это знать? Ты же не смотрел, как я танцую.

– Естественно. Я понимал, что ты бы меня сбила, если бы я на тебя засматривался. И в конце концов это все равно мне не помогло. – Он оторвал глаза от тарелки, и мы на мгновение встретились взглядами.

Я откашлялась.

– И кто разносит сплетни?

– А какая разница? Я уже жалею, что вообще обо всем этом рассказал. Наташа, это белый шум. Сконцентрируйся на танце, будь лучшей версией себя. Вот и все. Теперь ты знаешь, что Большой о тебе невысокого мнения. Как, впрочем, и обо всех нас. Будет не так больно, когда научишься плевать на слухи.

Я постаралась, чтоб в голосе прозвучал металлический холод, но вместо этого глаза наполнились влагой, и я поспешила прикрыть их рукой.

– В сущности, ты мне предлагаешь предать себя.

Саша поднялся, и я подумала, что он собрался в уборную. Но он подсел ко мне и положил руку на плечо. Это касание другого человека стало для меня первым за прошедшие несколько недель. И теперь это не был Базиль, дотрагивающийся до Китри. Это был Саша, дотронувшийся до меня. Мне хотелось ответить ему тем же, но я замерла: все нервы в теле сошлись в том месте, где его правая рука коснулась моего правого плеча.

– Оставайся собой, Наталья Леонова, – сказал Саша, чуть-чуть поглаживая меня взад-вперед большим пальцем, подобно щеточке стеклоочистителя. Мне хотелось ощутить в этом движении нечто интимное, как и во всем нашем общении, но я была не настолько глупа, чтобы тешить себя мыслью, будто он мне подходит. Мы растерзали бы друг друга, словно дикие звери в клетке, это было понятно невооруженным глазом. – Никогда не изменяй себе.

Утром в день нашего спектакля я пришла в театр задолго до общего класса. Когда я заворачивала за угол к служебному входу, то увидела огибавшую здание очередь людей. На подходе к кассам некоторые даже лежали в спальных мешках. Ярко-красные и синие стеганые куртки сияли под падающими почти горизонтально лучами утреннего солнца. В такие золотые, но прохладные дни, как этот, на грани между летом и осенью, удивительно наблюдать за тем, как все обыденное – люди, деревья, дома – отбрасывает на свету длинные тени. Все кажется гармоничным и взаимосвязанным, словно кто-то бесконечно долго гладит нас всех заботливой рукой.

Я поднялась в репетиционный зал и весь следующий час разогревалась. Остальные артисты приходили один за другим. Саша явился за пять минут до начала класса с термосом. Положив термос рядом со мной, он стал вращать головой: сначала в одну сторону, потом – в другую.

– Видела толпу снаружи? – спросил он, отклоняясь от станка, пока его спина не вытянулась параллельно полу. Балетмейстер закончил беседовать с концертмейстером, и все танцовщики как по команде встали на ноги, поправляя трико.

– Да, а из-за чего такой ажиотаж? – спросила я.

Саша засмеялся, выпрямляясь.

– Ждут билеты на сегодняшний спектакль. Меня-то они уже знают. Они провели ночь в очереди ради тебя, новой петербуржской звезды. Вся Москва придет на тебя посмотреть.

Я ничего не сказала, укрывшись занавесом безразличия. Саша, явно раздосадованный моей бесчувственностью, оперся рукой о станок, разминая таз. Чего он ожидал? Что я буду в восторге? Или испугаюсь и занервничаю?

– Знаешь, танцовщики бывают двух типов, – тихо проговорила я. – Одни отлично репетируют, а потом у них нервы сдают на сцене, и они выступают хуже, чем танцевали в предшествующие недели. Другие всегда выступают лучше на сцене, когда волнуются, чем на репетициях. Догадаешься, к какому типу отношусь я? – Не дожидаясь ответа, я схватила его термос и сделала глоток. Я думала, что там будет чай или кофе, но в нем оказался горячий шоколад.

– Я люблю сладкое, пытаюсь, по крайней мере, утром баловать себя, – шепотом сообщил Саша, и я не удержалась от смешка. Остальные артисты косо поглядели на нас. Даже балетмейстер прервал рассказ о комбинации на plié и смерил нас суровым взглядом.

Я понимала, что мы оба, с равным чувством осторожности и неизбежности, освободились от личин. Между Сашей и мной теперь было что-то настоящее, манящее и опасное, как пролитая жидкая ртуть. Это ощущали не только мы, но и все окружающие, поэтому были во всеоружии – подобно тому как при выходе из дома подхватываешь зонт, потому что чувствуешь запах молнии во влажном летнем воздухе. Саша избавился в общении со мной от ужимок enfant terrible, той непроницаемой маски, с которой выступал на конкурсах. В отличие от меня он не был сволочным перфекционистом. Он был сверхъестественно красивым парнем, который, вместо того чтобы прикидываться высокомерным снобом и исключительным человеком, дружил со всеми в классе. На нашей завершающей репетиции Саша дурачился, настолько точно подражая другим танцовщикам, что даже Юсупов позволил себе кривую ухмылку.

Когда наступило время разойтись по гримеркам, Саша поцеловал меня в щеку и задержался на мгновение дольше, чем того предполагает обычная формальность. В глубине души я понимала, что он просто настраивался на роль Базиля, безумно влюбленного молодого испанца. В то же время я старалась убедить себя, что это и есть Саша, такой, какой он был в реальности. В балете грань между тобой и ролью стирается настолько, что ты рискуешь утратить понимание, что по-настоящему, а что понарошку. Более того, всякое искусство возможно только в том случае, если творец верит, что оно правдивее реальности. В этом и заключается разница между искусством и чем-то просто красивым.

Поэтому, когда мы стояли за кулисами в ожидании нашего выхода и он обнял и притянул меня к себе, шепнув мне на ухо «merde», я сделала то, чего сама бы никогда не сделала, но