Город ночных птиц - Чухе Ким

После того как Наталью Леонову недавно произвели в прима-балерины, вся Москва ожидала возможности убедиться, как проявит себя на сцене Большого приехавшая из Мариинского театра танцовщица. Сможет ли петербурженка справиться с «Дон Кихотом», самым «московским» из всех балетов? Вердикт таков: двадцатидвухлетняя артистка более чем оправдала резкий взлет на премьерном показе в роли Китри в паре с суперзвездой Александром Никулиным. Уже при первом выходе на бросающем вызов закону притяжения grand jeté стало понятно, что Леонова пришла завоевывать зрителя – и не войском и оружием, а изумительной техникой и неудержимой живостью.

Коллеги по театру характеризуют Леонову как замкнутую, даже несколько таинственную личность. Вне сцены она скорее современна, чем сказочно красива: высокие скулы, темные дуги бровей, волосы до плеч, губы цвета ракушек. Ее практически не узнать в свете софитов в невероятно пылкой, страстной и неотразимой Китри. Предложите этой Китри лук и стрелы Купидона – она скажет вам: «Лук и стрелы – для трусов, подавайте мне меч». Испанка всегда берет от мира то, что пожелает. Главным испытанием возможностей артистки стала кода в третьем акте, когда она головокружительно быстрыми тридцатью двумя fouettés привела зрительный зал в неистовство. Воздух прорезали многочисленные «браво» и звонкий свист. Услышав овации, Леонова поступила в соответствии с освященной историей традицией Большого: кивком попросила дирижера повторить коду на бис и в новь идеально исполнила все тридцать два fouettés. На этот раз возникло впечатление, будто почти двухсотлетняя крыша театра от оглушительного рева зала слегка воспарила над опорами. Разумеется, московская публика всегда ценила артисток, рискующих исполнять на сцене смертельные трюки и выходящих из них живыми. Вот где подлинный героизм. И именно за то мы любим балет: в своих лучших проявлениях он – чудо.

Партнерство Леоновой с Никулиным, которого в зарубежных СМИ теперь называют не иначе как «Александром Великим», по всей видимости, большая удача. Никулин – не шаблонный принц или немецкий кавалер, от него исходит сияние необработанного золотого самородка, обликом он напоминает героя скандинавских мифов. Она же смуглая, чувственная и величественная. И Леонова и Никулин – феерические артисты балета, продолжатели лучших традиций Большого, и они подстегивают друг друга, демонстрируя пределы человеческих возможностей – как эмоциональных, так и физических. Никулин заботливо, даже почтительно поддерживает партнершу, что несвойственно танцовщикам-виртуозам. Спектакль положил конец слухам о якобы расколе в труппе, вызванном слишком стремительным взлетом Леоновой. В недавнем интервью Le Figaro Дмитрий Островский, на протяжении многих лет ведущий артист Большого, назвал решение администрации скандальным. «В последнее время некоторые исполнители добиваются карьерного роста исключительно тем, что делят постели с начальством», – заявил Островский, не называя имен. На вопрос интервьюера, имелась ли в виду Леонова, Островский ответил в своей фирменной двусмысленной манере: «Люди готовы выкладывать деньги ради того, чтобы понаблюдать за летающей свинкой. Но что произойдет, если зверюшка устроит себе передышку? Ее съедят».

В бар, выбранный Дмитрием, ведет дверь без вывески у подножия длинной лестницы со стороны улицы. Я толкаю ее, и мимо меня протискивается высокая рыжеволосая женщина в бархатных туфлях на платформе.

– Простите, – говорит она, слегка задевая меня широкими плечами пловчихи. Под мягкой, липкой кожей ощущаются мощные мышцы.

Моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к купающемуся с наступлением ночи в медном сиянии лавовых ламп интерьеру. Звучит мрачноватый джаз. Я оглядываю немногочисленную молодежь и замечаю у барной стойки цвета оникса потягивающего напиток Дмитрия. Увидев меня, он жестом подзывает бармена.

– Что ты будешь? – Дмитрий смотрит на меня. Я разглядываю выстроившиеся вдоль стены бутылки, излучающие соблазнительное сияние. Я готова к любому искушению.

После паузы я качаю головой.

– Я больше не пью.

– Наташа, – медленно начинает он, – ты в России. Мы бросаем пить, только когда прощаемся с жизнью.

Я ничего не говорю, и он показывает бармену два пальца.

Вскоре перед нами появляются две рюмки.

– Будем, – провозглашает Дмитрий, поднимая стопку. Когда я отвечаю ему выразительным взглядом, Дмитрий хмыкает и опрокидывает рюмку. – Люблю пить, когда на меня смотрят с ненавистью. Так вкуснее. – Он причмокивает губами. – Почему ты сердишься, Наташа?

– После всего того, что ты сделал со мной? Как тут не злиться? – Я фыркаю. – Ответь мне: за что? Чем я так тебе насолила?

Дмитрий вздыхает.

– Вот почему женщины такие. Они лелеют обиды до скончания дней, а потом вечно призывают тебя к ответу. – Он глядит куда-то вдаль. При таком освещении его зеленые глаза кажутся рубинами. – Задавалась ли ты когда-нибудь вопросом, какой бывает любовь без этих двух крайностей? Любовь должна быть как прыжок в море с обрыва. – Он снова жестом заказывает себе еще выпивки. – В двух словах: без раскаяния.

– Скорее уж любовь бездумная и роковая, – отзываюсь я, и он вновь ухмыляется.

– А настоящая любовь просто обязана быть бездумной и роковой! – Он выпивает. – Помню, какую ночь Мишель и я подарили друг другу в Ницце. На следующее утро я проснулся в постели один с запиской: «J'ai passé une nuit délicieuse». Несколько слов, никаких объяснений. По-прежнему лучшая история любви за всю мою жизнь.

– Рада за тебя, – говорю я.

– Внутри тебя чувствуется сталь. Ладно. Скажу тебе за что. – Он выдерживает паузу, заглядывая мне в глаза. – На первых порах в Большом я как-то спросил Алыпова про клакеров. – Я вспоминаю восседающих на дешевых местах завсегдатаев театра, некоторые из которых за десятилетия посещений приобрели повадки полуофициальных сотрудников. – Подошел и спрашиваю, – продолжает Дмитрий, – «зачем вы платите этим гопникам за аплодисменты? Нашего мастерства не хватает?» И знаешь, что он мне ответил? – Он останавливается и задирает черные брови. – Он на полном серьезе заявил: «Дмитрий, это же традиция. Когда балерина делает fouetté, зал обязан поприветствовать ее хотя бы тремя „браво“ во весь голос!» – Дмитрий хмыкает, припоминая театр и клакеров, прилежно выкрикивавших хвалу небожителям на сцене.

– Какое отношение это имеет к нам? – спрашиваю я, теряя нить разговора. С Дмитрием всегда блуждаешь в потемках, а тем более теперь, когда я так долго обхожусь без таблеток и алкоголя. В горле пересохло, а верхние веки подрагивают.

– Наташа, я даю тебе подсказку, – заявляет Дмитрий. – Традиция. Все, что я делал с тобой, – по традиции. Мы оба прекрасно понимаем, что, когда покоряешь вершину, все хотят, чтобы ты сорвался вниз, и единственная возможность отстоять территорию – нападать первым. Травля от артиста такого уровня, как я, – высшая форма лести.

– У меня голова разболелась, – говорю я.