Распознавания - Уильям Гэддис

— Он мне сразу сказал, что напьеца, сказала женщина.

— Кто над кем шутит?

— Горбатого могила исправит.

— Его послушаешь — скоро свихнешься.

— Тебя угостить?

— Нет, спасибо, правда. Я вас отлично понимаю. Просто я тут жду. — Не выпьешь, зиач, со мной, а? Не выпьешь со мной?..

— Эй Пальяча…

Как я уже сказал, в Бруклине все то же самое, как ни глянь… Ожил музыкальный автомат и заиграл «Мир ждет рассвета»{93}.

Магазины фруктов не успевали продавать. Таксисты не успевали развозить. Поезда шли заполненными в обоих направлениях. Травматологии захлебывались. Давние клиенты наносили дрожащие визиты психоаналитикам. Газетные репортеры копали и сострадательно, что называется, с человеческим интересом, строчили очерки о заполненных газом комнатах, горящих рождественских елках и кровопролитии под омелой, повешенных на рождественских носках щеночках и повешенных на телефонных проводах кошках.

— Знакомы ли мы? Да мы-то как бы мы были женаты четыре месяца, сказала девушка на Третьей авеню. — В этом году хочу сделать ему подарочек, просто назло.

Шел дождь; потом снег, и оставался на асфальте достаточно долго, чтобы равномерно почернеть от сажи и выхлопов — равномерно, не считая желтых островков от собак с севера города. Потом снова дождь, и все это творение преобразилось в холодную слякоть, а прогулки — в приключение. Потом ударили заморозки; и каждый угол предоставлял возможность для развлечения — чрезвычайно увлекательное зрелище прилично одетых людей, зависших в неблагопристойных позах, предшествующих переломам черепа.

— Кто сделал первого? Мне кто-нибудь ответит? спросил Начальник на корпоративной вечеринке в номере отеля «Астор». Его накрахмаленная манишка торчала, как стаксель, пока он шел полным ходом против ветров Первопричины. — Может, вы не думали, что я очень религиозный человек, но я просто задам только этот вопрос. Кто сделал первого? Затем он уронил свой стакан на ковер.

В большом частном доме на Восточной Семьдесят Четвертой улице девушки развлекали своих друзей-джентльменов за завтраком с шампанским. Джентльмены были здесь в деловых командировках: дома их взрослеющие дети открывали подарки, купленные расторопными секретаршами, задавали неудобные вопросы и с удивлением получали ответы, которые им и без того все время твердил здравый смысл; таращились на подарки и неловко смирялись со своим освобождением от детства, приобщались к взаимообману, который их в детстве учили называть ложью. В милях от них папочка великодушно улыбался, когда девушка в новом халате («А это кто тебе подарил?») говорила: — И даже с моим именем и всеми делами. А это всамделишные брульянты?

Сотни тысяч дверей закрывались за таким же числом молодых женщин в одиночных комнатах: там, в обстановке односпальной кровати, лампы, стула, полного ободрений шкафа, радио, телефона тактично вступала жизнь и уводила ее туда, где она никогда не видела солнца. Кто пришлет цветы? Не он! И снова эти родственники? Носовой платок от простуженной тетушки. Она звонила матери в Гранд-Рапидс и с удивлением заметила, что мать плакала еще до того, как взяла трубку. По радио, оставленному без внимания, играло «Происхождение замысла». И еще надо уложить волосы. Тра-ла-ла, мыла она пояс-корсет в раковине, подпевая альтом рождественским песням на другой волне. Каждый час на час сознание отключалось, когда бестелесный голос с уважительным равнодушием рассказывал о железнодорожных авариях, жертвах далеких войн, деяниях президента, актрисы, убийцы; а затем неожиданно тепло, по-человечески, доверительно (пусть и по-прежнему бестелесно) — о запахе из подмышек. Вести ангельской внемли!{94}пела она (альтом) под песню о запахе, положенную практически на ту же мелодию. Тра-ла-ла, говорил корсет в раковине, пока она пела, не слишком громко, из страха что-нибудь пропустить, пропустить чей-нибудь звонок. Царь родился всей земли! пела она, ожидая продавца помады.

Как всегда было и, видимо, всегда будет, боги, вытесненные, стали дьяволами в системе, поддерживающей их власть, и остались чинить пакости преемникам, открытые для тех немногих, для кого волшебство не отчаялось, и не заместилось религией.

Священные вещи и священные места, забытые под прижигающим сиянием летнего солнца, подняли голову теперь, когда с юга ударило солнце зимнее, бросая холодные тени на авеню, где люди следовали и заходили с зимними душами нараспашку: хочешь — бери. Слегка оскорбленные Бахом и Палестриной, короткие памяти тянулись назад, пробивались к Оригену, этому выдающемуся Отцу Церкви, который от воодушевления третьего века нашей эры кастрировал себя, чтобы повторять hoc est corpus теит, Dominus[72] без раздражающих помех в виде вздымающейся тени плоти. Они смотрели; но его нигде не было, так хорошо он сделал свое дело, и церкви стояли такими переполненными, что многим пришлось перестрадать Рождение в коктейльных салонах и барах. До того Ориген преуспел, без зерен засеяв огород, что заговор, зачатый в свете, родился, вынесенный во тьме, и, замученный до зрелости в сомнительной смерти и экстатическом мученичестве, продолжался. Miserere nobis, произносили митрофорные уста. Vae victis — статистическое сердце{95}.

Трагедия была отвергнута: в ритуальном отрицании давнего знания, что мы отдаляемся друг от друга, что мы разделяем лишь одно — страх принадлежать друг другу, другим или Богу{96}; любовь или деньги, они давно уже равны в рекламе и в мире, где единственная валюта — деньги, и под мертвыми деревьями и хрупкими украшениями загребущие руки обмениваются подделками того, что не смеет жертвовать сердце.

— Эй Барни, давай еще по одной. По первой за сегодня.

— Эй Пальяча, окликнула женщина. — Эй Санни-Клаус.

— Может, в задницу пойдешь?

— Не заводи тут свой фокус-покус.

— А…

— А ты с кем будешь страдать в новогоднюю ночь? спросила миссис Билдоу по телефону. Эстер на другом конце провода приняла это любезное приглашение для себя и мужа.

Миссис Билдоу вернула инструмент на рычаг и выглянула в окно подвальной квартиры. Она видела четыре ноги. — Дон, окликнула она. — Как думаешь, с ней ничего не случится под его присмотром? Как его зовут, Ансельм? Четыре ноги снаружи удалились, прочь из виду.

День был темный. Небо к северу — практически черное. Ансельм вышел из-за угла, ведя за руку маленькую девочку. Там он остановился, встреченный другом. — Эй, Ансельм, я тут нашел, который тебе понравится, старина.

— Что нашел?

— Можно ли целовать монашку?

— Да что ты несешь-то, Господи?

— Конечно можно, главное, чтобы жена не узнала.

— Ха, хахахаха… Ансельм опустил худое лицо к девочке. Она подняла взгляд. У него были ужасные прыщи. — Хахаха-хаха…

— Так и знал, что тебе понравится.

Ансельм кивнул и снова принял серьезный вид, как когда выходил из-за угла. Он выглядел тоскливо.

— Да что с тобой?

— В