Распознавания - Уильям Гэддис

— Музыка.

— Будоражит, правда же. Будоражащая музыка. Интересно, почему здесь почти никого. Нет…, она задержала его руку, наклонившую бутылку над ее бокалом, — Я больше не могу это пить, что это? Она наклонила голову набок прочитать этикетку, — La Guita?

— Мансанилья.

— Я не очень хорошо себя чувствую, не стоило столько пить до этого, мартини, а теперь это вино. Я не привыкла просто сидеть и столько пить. Уайатт?

— А?

— Ты почти допил бутылку в одиночку.

— Да, закажем еще.

— Я бы на твоем месте больше не пила, Уайатт?

— А?

— Я сказала… ты не слышал?

— Я слушал музыку.

— Ты понимаешь?

— Музыку?

— Слова.

— Sangre negra en mi corazon[75]… я не знаю испанский.

— Уайатт, может, отправимся?

— Хочешь уйти?

— Я имею в виду, отправимся, отправимся в Испанию, можно вместе?

— Что?

— Ох не… неважно, нет. Ты не можешь взять меня туда, там твоя мать. Нет, ты… Марокко, за муравьями через пустыню, чтобы узнать, ведут ли их звезды, больше марокканец, чем… Не знаю, я бы хотела… куда ты?

— В уборную.

Она наблюдала, как он, пошатываясь, идет через зал. Он задержался у стойки. За ней стоял пожилой человек с крупными чертами лица, к ним присоединился официант, а потом с кухни пришла коренастая и очень красивая девушка. Эстер наблюдала, как они все говорят и смеются, наблюдала, как ее муж покупает всем троим выпить, видела, как они поднимают бокалы, видела, как он притоптывает пятками в такт притоптывающим пяткам с пластинки в темном музыкальном автомате; и через несколько минут к столику подошел официант, открывая новую бутылку. Чуть ранее официант стоял над ними и в подробностях пересказывал сюжет картины, которую смотрел в тот день. Его английский был очень неровным, и не успели они опомниться, как он уже рассказывал о картине, которую смотрел вчера. Описания были очень воодушевленные, словно детали из его собственной жизни. Он сказал, его зовут Эстебан и он родом из Мерсии.

— Но… мы это заказывали? спросила Эстер, когда он вынул пробку из бутылки.

— О да. El senor, ваш муж. Es muy flamenco, el senor.

— Что?

— Ваш муж очень фламенко.

Они смотрели на него, наклонившегося теперь над темным музыкальным автоматом рядом с красивой коренастой девушкой с кухни, увидели, как он выпрямился, рассмеялся и снова притопнул пяткой.

— Вы понимаете, что это значит, фламенко?

— Да, пробормотала она, наблюдая, как он идет к ней по залу, с поднятой головой. Задержался сказать что-то Эстебану и подошел, глядя в пол. Ее плечи тронул холодок и пропал. Когда он сел, она сказала тише музыки: — Как ты прямо сейчас был красив.

— В каком смысле? Он помолчал, наполняя свой стакан.

— Как ты стоял там, когда ударил пятками в пол, с поднятой головой. Ты это специально, строил такой гордый вид?

— Ты… у тебя это выходит очень театрально.

— Нет, но в том-то и дело, это не сцена, не просто ты гордый, не просто твое выражение, а… ты как бы закинул и поднял голову, но твое лицо все равно было открыто… Не знаю, но не так, каким ты порой бываешь сейчас. Она наблюдала, как бокал слегка дрожит в его руке, когда он начал его поднимать и поставил обратно на стол. — Уайатт, просто… порой, когда я прихожу и вижу, какой ты грустный и какой ты одинокий и… но прямо сейчас — это был совсем другой человек, гордый, какой-то возвышающийся, это был… в нем было столько чудесного, в этом моменте, все то, что, не знаю… но это все то, чем, как нас учили, может быть человек. Он промолчал, не поднял глаза, но достал сигареты. — Героический, сказала она тихо, наблюдая, как он закуривает с опущенной головой, и затем с той же интонацией: — Можно и мне?

Что? спросил он, быстро подняв взгляд, и ее поразили его пылающие зеленые глаза.

— Сигарету? Он дал ей одну; и, пока она закуривала, налил ей еще. Она уставилась на его расставленные пальцы, вцепившиеся в тонкий стебелек бокала, и через минуту спросила: — Что значит фламенко?

— Фламандский.

— Фламандский? Не понимаю…

— От униформы, которую тогда носили испанские солдаты, после вторжения в Нижние Земли в семнадцатом веке. Отвечая, он казался нетерпеливым и нервным. — Незнакомая одежда…. ее переняли цыгане, и вот… их назвали фламенко.

Эстер наклонилась к нему над столиком, с улыбкой интимного доверия, и, положив ладонь на его, сказала: — Знаешь, что, Уайатт? Я даже не знала, что Испания вторгалась…

— Послушай…, сказал он. Автоматически убрал руку со стола. — Вот в чем дело, эта гордость, в этой музыке фламенко та же гордость страдания, послушай. Ее сила, вот что так ошеломляет, самодостаточность, столь хрупкая и нежная без единого намека на сентиментальность. С бесконечной жалостью, но отказываясь от жалости, это точность страдания, продолжал он, отрывисто силясь вылепить что-то рукой в воздухе, — огромное напряжение насилия заключено в рамки…, в закономерность, которая не претендует ни на что, кроме самой себя, ты меня понимаешь? Он едва взглянул на нее, чтобы убедиться, понимает она или нет. — То, что это личное, изысканный нюанс личного, заговорил он быстрее, — этот нюанс личного, которым не обладают большинство популярных выражений страдания, не смеют, вот откуда берется эта гордость. Вот во что вторгается, что оскверняет сентиментальность, вот что мы все потеряли, особенно здесь, где личные чувства без конца изводятся всевозможными атаками. У этого, у страдания и насилия, есть свои закономерности, и вот почему… ощущение насилия внутри его закономерности — закономерности, присущей насилию, как коррида, — вот почему коррида является искусством, потому что она уважает свою закономерность…

Он замолчал; и через миг Эстер, теперь тоже опустившая глаза, повторила слово: — Страдание… страдание? Почему… ты не думаешь о счастье, никогда?

— Да, ты слышала, что сказала та женщина?.. По-моему, художник — единственный, кому дана настоящая способность быть счастливым, может, не всегда, но иногда. Ты так не думаешь? Ты так не думаешь?..

— И что ты ответил?

Он поставил пустой бокал. — Я сказал, бывают мгновения экзальтации.

— Экзальтации?

— Совершенного поглощения, когда работаешь и теряешь всякое самосознание… Да? сказала она… И это ты зовешь счастьем? Боже правый! Потом она сказала, Как это ужасно, что случилось с психоаналитиком Эстер, не правда ли; я имею в виду, для Эстер… Нет, Боже правый нет, такие люди…

С другого конца зала раздался плач фламенко: — Sangre negra en mi corazon.

— Знаешь такую испанскую фразу, Vida sin amigo, muerte sin testigo?

— Что это значит? спросила она тихо,