Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

Вот так она смеётся с ним и манит,

По-прежнему не говоря ни слова —

Ей ведом лишь русалочий язык —

И этот смех. И он за ней, конечно,

Ныряет в реку… это не финал.

На дне русалки водят хоровод,

Его приводят к ней, она готова

Простить его, ведь любит до сих пор —

Но, Боже мой, какая перемена!

Он постарел. Обрюзг. Его лицо

Ей кажется невыносимо грубым.

Не то она любила. Мертвецам

С живыми скучно. Знаешь, из России

Уехать можно, но нельзя вернуться:

Скучаешь, плачешь — а придёшь назад,

Увидишь всё, что мучило и ныло,

Понюхаешь да плюнешь. Так и здесь:

Оставшимся сбежавших не понять,

И поделом. Ты знаешь, что живые

Не любят мёртвых. Вечно виноватым

Кому же быть понравится? И мёртвым

Всё кажется, что их забыли тут —

И счастливы. Покойники живых

Не разумеют. Вот она и смотрит:

По этому сходила я с ума?

Погибла от любви? Да он же толстый,

Он ТОЛСТЫЙ! И румяный, хоть утоп,

И от него разит живою вонью!

А он глядит — зелёная, как жаба,

Вся склизкая, с глазницами пустыми,

В морщинах от воды, как руки прачки…

И этого… И эту… Омерзенье,

Сплошное омерзенье! Вон пошёл! —

Кричит она, и он всплывает, бедный,

Отфыркиваясь, словно мокрый пёс,

И только что ушами не тряся,

Как тот же пёс, когда идёт сушиться.

— Ф-фу, что со мной! — он стонет, выходя

На топкий берег. — Это всё старик,

Всё мельник-дуралей с его безумьем!

Выходит — и финальный монолог

Произнесёт о том, что у живых

С русалками не может быть соитья,

Как у Наины с Финном. Не грусти

По мёртвым и не кайся в совершённом.

Покойникам не по пути с живыми,

Уехавшим не следует писать

На родину, а возвращаться к бывшим —

Ужасней, чем русалку обнимать.

Такой финал, мне кажется, подходит?

ПУШКИН (в восхищении)

Дитя мое! Подобного цинизма

Я всё-таки себе не позволял.

ИВЕТТА (гордо)

Романтики не любят реалистов.

ПУШКИН

Но я тебя люблю. Когда сюжет

Придумаешь и не найдёшь развязки,

Я весь к твоим услугам. Если денег

Понадобится — милости прошу;

И вообще — я должен возместить

Все годы разлученья, хоть, конечно,

Они невозместимы. Чудо, чудо!

ИВЕТТА (польщённая)

Так твой экзамен выдержала я?

ПУШКИН

И более того! Ты сознаёшь,

Что между жизнью и литературой

Не нужно сходства. Обними меня!

И дочь повисла на шее у отца, отметив невольно, что уже стала выше его на голову.

Сюжеты у него не пропадали, но сам он не собирался их использовать — это было слишком французское, слишком лёгкое и одновременно кощунственное; это надо было подарить подходящему французу, и он было стал рассказывать их Мериме — про девушку Иветту, чистую и внешне фривольную, растущую под опекой чередующихся любовников матери и желающую покончить с собой от стыда; про любовь художника к матери и дочери, причём дочь вполне может быть его собственной… Мериме в ужасе замахал руками: это упадок, упадок! Он стал тут бóльшим французом, чем сами французы, и перенял их вырождение; на что это похоже! Столь восторженно приняв в дар историю про ожившую статую, Венеру Илльскую, он капризничал и требовал чего-нибудь жизнеутверждающего, а не этих извращённых фантазий. Но тут у Пушкина случился роман с руанской дворянкой Лаурой ле Пуатвен, в которой его привлекало не столько имя (почувствуй себя Петраркой или Гуаном), сколько типаж. Типаж был его любимый — бедная Инеса. Она была бледна, нервна, страшно боялась мужа (которому, кажется, дела до неё вовсе не было), и мальчик у неё родился странный, не похожий ни на кого в семье: крепыш, здоровяк, такой же бутуз, как Пушкин в первом детстве, но с пяти лет сочинял пьесы в стихах. По-французски? А по-каковски же?! Я тоже сочинял по-французски, как сейчас помню: «Похититель». Сестрица Оленька много тому смеялась. Ги был впечатлителен, как мать, и даровит, как отец, а похож не на мать, не на отца, а на друга юности матери, он-то, собственно, её с Пушкиным и познакомил в 1848-м, по случаю революции, всегда напоминающей соитие — но всегда не с той. Он был человек одарённый, но, как бы сказать, не огранённый, нуждавшийся в последней отделке: писал длинно, витиевато, — а ведь точность и краткость суть главные достоинства прозы. Пушкин ему немного показал, как надо, — он поразительно быстро усваивал стиль, но мнительность заставляла его переписывать каждую страницу по три раза; та же мнительность не позволила превратить дружбу с Лаурой в нечто большее. А Пушкин не был мнителен, и родился Ги.

Пушкин рассказал ему всё: и про мебель, сбежавшую из дома, и про отрубленную руку, отомстившую убийце… Но самый любимый его сюжет был про невидимого гостя. Вот представь, рассказывал Пушкин, глядя в широко раскрытые, внимающие глаза сына: ты подходишь к зеркалу, но в нём тебя нет. Перед тобой колышется нечто вроде завесы, но тут она рассеивается… и ты как бы медленно проступаешь в стекле, видимый словно сквозь бледную ткань… Да, да! — кричал Ги, захлёбываясь собственной историей, которую ещё не хватало слов рассказать. Я знаю, знаю! Откуда ты, ты можешь это знать? Ведь это моя сказка! Кто-то командует мной: я не хочу есть клубнику, а ем клубнику! Я хочу проснуться и не могу! И самое ужасное! — теперь уже Ги таинственно замедлял голос. — На ночь мне ставят стакан молока, а когда я просыпаюсь, молоко выпито! Неужели я пил его ночью?Невозможно! Я знаю, что в доме живёт невидимое существо, и оно приказывает мне! Ах, знаю, знаю, горячо согласился Пушкин, ведь и мне рассказывал точно такое же один боевой генерал, человек весьма храбрый, с головою тигра на торсе Геркулеса. Я был у него, когда он в опале, в отставке жил в провинциальном русском городе, в Орле. Я пробыл у него часа два, а когда уезжал, всё никак не мог выехать из Орла. Что за притча! Мне надо налево, а я приказываю ехать направо! Три часа кряду не могли выехать из города, кружили по нему, наконец я взбесился, сам влез на козлы и хлестал лошадь и орал: вон из Орла! Вон из Орла! — увлёкшись, он это повторил по-русски. Как вы сказали? — переспросил Ги, глядя на него в священном ужасе. Орла? Да, да, теперь я знаю: его зовут Орла! Всё-таки он слишком впечатлителен, промолвил Пушкин, любуясь на него; он же настоял отдать мальчика в лицей, чтобы с одиннадцатилетнего возраста он был удалён от пагубных домашних влияний. Но Ги запомнил; как все гении и дети гениев, он всё запоминал.

А Иветта, умница,