Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

народ, пищи не солящий и плавания не знающий, и поселянин спросил его, что за лопату несёт он. Поселянину всё кажется лопатой.

— По крайней мере здесь я смогу тебя видеть, — сказал он после паузы. Голос у него был не то чтобы обиженный, а как бы огорчённый, со скрытыми слезами, но без злости.

— Ты всегда сможешь меня видеть, но, ради бога, не болтай. Я же со своей стороны обещаю никогда не вписывать тебя ни в один роман.

Она солгала, как всегда. Этот разговор почти дословно, хоть и со значительным перекосом в её пользу, Пушкин узнал в «Орасе». Ничего, подумал он, я с тебя тоже кое-что стряс. Поэма будет называться «Между собакой и волком»: волк — он, собака — она, между ними капризное гениальное дитя.

8

Но, разумеется, роман с Лазарини кончился — у неё это быстро, как и у него в те же годы.

Она была недосягаема и притом родственна, идеал поэта — то, о чём мечтаешь всю жизнь, но овладеть нельзя.

Разговор он начал с прерванного места:

ПУШКИН

Откуда ты, прекрасное дитя?

ИВЕТТА

Откуда я? Так сразу и не скажешь.

Сейчас я из Италии. Когда-то

Я из реки — мне говорила мать,

Мы вынырнули с ней из жёлтой Сены.

До этого — из падшей Атлантиды.

Верней всего сказать — я от тебя.

Она подхватила эту игру с поразительной лёгкостью, и он безумно обрадовался: она в самом деле была от него, и они вместе разыгрывали ту самую пьесу, которую не знал он, как кончить. Утопить князя было бы слишком легко, а вместе с тем никакого другого финала не вырисовывалось. Теперь они придумают вместе, это первое их общее творение. Он всё думал, что станет делать с дочерью, о чём говорить, — а всё случилось так естественно: они станут импровизировать! В Лицее все умели говорить пятистопным ямбом, нередко устраивали себе такое развлечение; любой должен уметь написать сонет, говорил Галич и сам писал его на спор за пять минут (Пушкин — за три). И как она была хороша и некрасива — совершенно как он сам! Вот она, Муза: ему давно являлся сюжет про поэта, ладно, пусть художника, — влюблённого одновременно в мать и дочь; вот где было адское возбуждение, тайный пламень! Но эта была вдобавок не просто дочь, а его собственный ребёнок; мысль об инцесте была невыносима. Это в Библии, не знающей узды древней Библии дочь могла обольстить отца, наша нравственность и словесность испорчены безнадёжно, ни единого грязного порыва не осталось. И как же он любил в ней всё, что ненавидел в себе! Как она была застенчива, груба, несносна, как она была многообразно талантлива — но, к счастью, не гениальна ни в чём, так что оставалась надежда на долгую счастливую жизнь! И да, она была ровно та русалочка, которая мечталась ему: «А что такое деньги, я не знаю». Всё это проносилось у него в голове, не мешая импровизации.

ПУШКИН

Я вас не оставлял; сама ты знаешь,

Нас разлучили с нею против воли.

А между тем — как мне легко с тобой!

С такою лёгкостью я сочинял

Лишь в чистом поле на коне, покуда

Писал в «Борисе» сцену у фонтана.

Вот чудо было! Сыпал мелкий снег,

Земля звенела глухо под копытом,

Бывает звон глухой — тот русский звон,

Когда застыло всё, но потечёт…

И я скакал, выкрикивая фразы,

Запоминая дай бог половину…

Что записал — казалось тенью бледной.

ИВЕТТА

Как мне понятно это! Я порой

Сама с собой как будто ночью брежу,

Не знаю, сон ли, явь; а всё баллады

О тёмных замках, о Средневековье,

О рыцарях… как вспомнишь — сущий вздор.

Мне кажется, твои черновики

Сожжённые мне ночью приходили.

Я и сама как будто черновик.

ПУШКИН

Не говори, не смей! Ты лучше, лучше,

Чем были мы. Но расскажи сначала,

Что обо мне ты знаешь?

ИВЕТТА

Ничего,

А впрочем, всё. Что знаю я о Боге?

Подумать — ничего, а загляну

В себя — и вижу всё.

ПУШКИН

Твои слова,

Мне кажется, я сам сказал когда-то.

Искать вокруг бессмысленно. Лишь в небе,

Закатном, рыжем, иногда мелькнёт

Или в арабском, знаешь, полуночном —

Такое небо было над Багдадом,

Давно, давно, до всякого Пророка…

Всё в небе да в себе — одна лишь буква

Различна, а по сути всё одно.

Но выслушай: я страшно виноват,

А всё не виноват. Ты понимаешь?

ИВЕТТА

Нет за тобою никакой вины.

Ты дал мне жизнь, а вместе с жизнью — дар,

Но знаю я: твой дар — не этот лепет,

Не эта речь, которая стократ

Бледнее мыслей… и не мыслей даже,

А этих проносящихся теней,

Которые ловлю на грани сна.

Твой дар — та жадность, или быстрота,

Или стремительное сопряженье

Вещей несовместимых, та способность

Заглядывать как будто в сундуки,

В которых всё хранится, в ту пещеру,

Где спрятаны все мысли, все слова,

Те, что сказали, те, что не сказали.

Я заглянуть могу туда, где нет

Ни зла, ни воздыханья. Рядом с этим

Гроша не стоят все твои грехи.

И мне, и ей ты дал прикосновенье

К немыслимому. Что до воспитанья —

Какое воспитанье можно дать

Рождённому? Задолго до рожденья

Всё решено.

ПУШКИН (подозрительно)

А всё же предскажи,

Что сделает она? Представь, русалка

На берег вышла. Князь пришёл туда

В раскаянье, в тоске невыносимой,

Всё помнит он избранницу свою,

Которая, нося его ребёнка,

С обрыва прыгнула. Теперь княгиня

Ему несносна — знаешь, как и мне;

Вот он стоит один весенней ночью

На берегу… и девочка внезапно,

В тот час глухой, когда в деревне спят,

Когда и леший, кажется, не ухнет…

ИВЕТТА

Да, знаю всё! Не видела ни разу,

Но знаю лес и берег. Хорошо;

Она выходит. Слов её не нужно,

Она его тревожит странным смехом —

Как я сейчас.

(Смеётся очень неприятно.)

Что, хорошо?

ПУШКИН

Ужасно!

Кто научил тебя так ворковать,

Заманивать?

ИВЕТТА

Ты сам сказал — с рожденья

И до