Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

права, и если повезёт, он может стать старшим плотником, а то и возглавить верфь! Русскому же царю расти некуда, и скорее всего при правильных его действиях он будет убит, а при неправильных, то есть никаких, помрёт от тоски и вседозволенности. Впрочем, может быть, он и вовсе не вернулся? Ходил же слух о том, что царя подменили? Это было любопытно, это был сюжет в его духе — он записал беглый, в своей манере план и отложил его, чтобы подумать; буйство воображения уже рисовало ему следующий ход — что подменяют ВООБЩЕ ВСЕХ, — но он отложил это, сказав себе обычный в таких случаях СТОП. Это было уж слишком хорошо и потому недостоверно.

Пётр со знаменитой болезненной аккуратностью — происходившей, говорят, от наследственного недуга, из-за которого и пальцы его были неестественно длинны и гнулись в обе стороны, и ступни неестественно малы при легендарно длинном хоботе, — выточил, пригнал друг к другу все детали системы, разработал и наилучшее топливо для неё. Как в Мурано всё идеальным образом было подобрано для производства совершеннейшего в мире стекла — климат, качество воды, вид пейзажа, настроение и пищеварение стеклодува, — так в России тиранство, бесплодные терзания, пытки совести, наказания за всё, отчаяние от разгромов едва наметившегося мышления — всё было подобрано ровно так, чтобы служить поставщиком мастеров для мира; чтобы Иванов в Риме писал Христа, а Гоголь — Иванова, чтобы и сам он, неразличимым покуда ферментом вливаясь в мировую кровь, здесь что-то такое творил. Всё в России сошлось, чтобы быть страной растущих гениев, но для гениев выросших она уже не годилась, и в ключевом возрасте — двадцать семь, много тридцать шесть — надлежало их отсюда сплавлять. Он и так пересидел. Только теперь понял он секрет своей любви к Петру: он был хоть и посмертным, а любимым его детищем, наиболее совершенным примером Чёрной речки, лучшим из выпускников его Лицея во всю Россию величиной. Ведь и Лицей был его затеей, наверняка нашли план в бумагах, не могло быть иначе. Здесь и была разгадка последних слов, им начертанных: отдайте всё! Разумеется, воспитайте — и отдайте; какая трагедия, какое горе для страны — вечно выращивать детей, которых отбирают! Он вспомнил слёзы матери, провожавшей его в Лицей. Быстро успокоилась, но всё же… Но что делать, если эти дети, останься они дома, в конце концов разрушат дом?! Любопытно только, сам Пётр определил Россию быть источником прогресса для Европы — или кто-то из европейцев во время путешествия ему подсказал? Кто угодно мог, ведь и Ньютон был жив и даже подписал диплом Меншикова; вот и разгадка, что бывает с теми птенцами гнезда, которые не хотят ехать на Запад. Они едут на Восток, в Берёзов, и вместо всех титулов остаётся им один: генералиссимус Меншиков Берёзовский.

5

Но выяснилось любопытное: едва он выехал из-под медузы, повисшей между небом и землёй и внушавшей населению чувство бесполезности всего — от какового чувства и полы не метены, и нужники в запустении, и всех преследует общее чувство не то чтобы немытости, но как бы ненужности мытья, — едва кончилось действие неясного излучения, как не нужно стало писать стихи. Осталась потребность рифмовать, завязывались даже строфы — но исчезло целеполагание, которое, как выяснилось, играло немалую роль. Прежде он всё делал для России, настала пора вынести из неё своё ремесло и все достижения в нём, а другой цели пока не обнаруживалось. Он привык, что каждое его слово отзывается огромным эхом от сибирских руд до пламенной Колхиды, теперь же эхо сделалось практически безграничным, но — неслышным. Он мог вопить сколько угодно, но звука не было.

Чувство возникло такое (он по вечной поэтической мнительности не раз переживал внезапное нападение страха, словно шёл по льду и вдруг под него проваливался — накатывало по разным поводам, при мысли о слепоте или одинокой старости, да мало ли ужасов преследует поэта), словно исчезла вдруг самая драгоценная способность, словно он никогда больше не ощутит блаженного отвердения, прекрасного сознания, что хочешь, и можешь, и вот сейчас осуществишь. Тогда он мчался проверять, благо возможность мгновенно убедиться всегда была — сказать «под рукой» было бы неверно, он знал, что под рукой может и не встать, никакое воображение не заменит реальности, божественной гладкости и шероховатости, божественной влажности. Сыскать прелестницу, хотя бы и для низменной цели проверки, он мог всегда и часто из одной мнительности завязывал ненужные, долго тянувшиеся связи. Было множество причин, по которым могло вдруг не получиться, — и множество способов, передававшихся из рода в род: говорили о целительности сметаны, мясной диеты, крыжовника; он знал, что пагубней всего неуверенность в себе, опасения, долговые обязательства, такой же тучей вечно висевшие над ним. Любое унижение, в общем, чревато было бессилием — поэтическим и любовным. Обычно, впрочем, он страдал не от недостатка, а от избытка влечения и сил: неутомимость с молодости его мучила, и писал, и придумывал всегда больше, чем надо (и мнительность проистекала от того же, ибо сочинял себе страшные опасности с вечным сюжетостроительным жаром: а так может быть? а так? а может ли быть так, что за гробом, то есть в гробу, всё продолжаешь чувствовать — разложение, распадение… о кошмар! случалось, что в ночи вскрикивал — о нет, нет, нет!). Теперь впервые было не то чтобы не о чём, а незачем писать: вокруг был Париж — вожделенная Мекка всех сочинителей Европы, можно было отправиться и в Испанию, и, при небольшом усилии, в Англию, освежить только в памяти язык да предупредить патронов, — а прежний жар и бред никак не накатывал, и не было соблазна проваляться в постели до трёх часов дня, волшебным образом сочетая леность физическую с лихорадочной активностью ума. Он давал себе глупейшие задания — описать вид из окна, сочинить послание к оставшимся, не было недостатка в рифмах, надоевший ямб легко было сменять на входивший в моду амфибрахий, шутки ради перевёл три катрена из Ламартина, приобретённого в книжной лавке, где почему-то сразу угадали в нём знатока и предложили весьма редкого «Магомета» с приложением переписки с Папой Бенедиктом ⅩⅣ — всё было исправно, то есть на голой технике он справлялся со школярскими заданиями, но иного, более высокого задания дать себе не мог. Были люди, с которыми он мог посоветоваться, — скажем, Мицкевич: о таких вещах можно говорить только с равным, даже Мериме не годился, а признаться Татьяне… нет, это было бы хуже бессилия в любви! Притом же он верил, что она его исцелит в обоих смыслах — вернёт и страсть, и вдохновение, каковым чаще называют лишь особо острое чувство, что вот сейчас, в эту самую минуту, мир без тебя не обойдётся. Пока обходился. Толпы шли по улицам, никто не узнавал; иногда вдруг случайная парочка одновременно оглядывалась на него, словно прочитав следы адского пламени, как, пишут, иногда флорентийцы оглядывались на Данта, но, стесняясь разглядывать, виновато улыбались и продолжали путь.

Нельзя сказать, чтобы его совсем не узнавали. Он давно оставил прятки, доставлявшие ему поначалу известную приятность, — всегда мечтал, слегка изменив внешность, проникать и подслушивать; но к середине сороковых уже не стеснялся, прочно уверившись, что и не заметят. Однако внезапно, в театре, на премьере одной из шуток, писанных для Рашели, его опознал — и кто же?