Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

— Это будет, думал я, история современного непорочного зачатия. Я хотел пьесу о Христе, но не знал, как начать. И мне показалось, что самое заманчивое — его рождение среди нового вертепа, в пещере богатого города, где никто не только его не ждёт, но уже и не верит… Поймите, он должен прийти не к праведным, а именно к павшим, к блуднице — разве нет? Легко написать Христа в Иудее первого века, а ты напиши его в сегодняшнем Париже. И самое удивительное, что рождается чудесный ребёнок, что все начинают ему поклоняться, что в конце концов он против воли спасает мир — только вообразите второе пришествие в декорациях Парижа! У меня была уже об этом поэма, очень вольная, кощунственная; меня всегда волновала беременность — ведь, поймите, это всегда немного богоявление, мы никогда не знаем, кто родится и что принесёт. У меня была даже ужасная мысль, что, может быть, младенцы в самом деле рождаются от Бога, а то, чем мы занимаемся в постели, — только форма разговора, и от такой весёлой вещи не может взяться ребёнок…

— И вы полагаете, муж поверил бы?

— Ах, бывают такие религиозные мужья, что всему поверят. Он же воин, рыцарь в очередном крестовом походе, для него нет ничего естественней чуда. Поверил же Иосиф Обручник. В России я никогда не взялся бы за такую пьесу — духовная цензура у нас особенно строга, ибо нигде нет таких иезуитов, таких инквизиторов, как в маловерной стране; чем меньше веры, тем строже её блюдут. (Развить, подумал он.) Но здесь, в Париже, я должен употребить изгнание именно на создание мистерии…

— Этого не нужно, — сказала она, поморщившись. — Мистерия — устаревший жанр, это вы напишете для какого-нибудь римского театра. Незачем мешать цирк и церковь, по крайней мере в Париже это не пройдёт. Возможно, когда прогорим, мы станем с вами странствовать в шарабане и играть это именно как мистерию, в маленьких французских городах, где театра всё ещё ждут как небесного гостя… Но здесь вы напишете мне светский трагифарс.

Она уже претендовала быть его цензором. Бедный Николя, ему так этого хотелось! Он усмехнулся и поцеловал её влажную ручку. Сюжет был отличный, хотя и рискованный, много лучше Гаврилиады. Напишем, да не для тебя.

Мериме, скрестив руки на груди, подпирал стену и мучительно раскаивался в том, что привёл её сюда. Он в самом деле не допускал, что из этого что-нибудь выйдет; теперь, загоревшись вдохновением, она была прелестна, да и в Пушкине было что-то особенное, черты его одновременно смягчились и заострились. Он понял, что ему здесь больше нечего ловить. План отправлять русских гениев на экспорт был всем хорош, но, как всегда, не учитывал реакции туземцев. Впрочем, Мериме быстро утешился с Бланш д’Антиньи; вот была дикая девушка — в четырнадцать лет бежала с любовником, бросила, кочевала с цыганами, её услышал молодой Оффенбах, ученик Берлиоза, написал для неё оперу-буфф, теперь за ночь с ней соревновались миллионеры, но она была романтична и любила поэтов. Туземцы вообще быстро утешаются, иначе, конечно, экспорт гениев был бы весьма опасным промыслом.

Какая невыносимая боль.

4

За границей Пушкину очень быстро показалось недостаточным всё, чем он занимался. Он не то чтобы не желал, но не предполагал, что переезд за пределы отечества так изменит его взгляд на вещи. Оскорбительно было меняться в без малого сорок лет. Но он быстро умел утешиться и объяснил себе, что без перемен нет роста, а без роста нет жизни; ещё одно бесспорное благо отъезда было в том, что он перестал зависеть от русского мнения, всегда недоброжелательного, и не отыскивал больше низменных причин для своих мыслей и действий. Русские привыкли думать друг о друге плохо, они наблюдали друг за другом, постоянно ища, к чему прицепиться. Он не знал, как это было связано с главным русским предназначением, то есть с империей, которая растила и экспортировала гениев, — но как-то было; это следовало ещё обдумать. Этот взгляд, должно быть, формировал постоянное чувство вины, без которого не мог состояться гений, — но, состоявшись, он должен был от этого чувства поскорей избавиться, а в России это было немыслимо. Пушкин придумал даже сюжет — он обо всём придумывал сюжеты, это был его способ размышлять о вещах, — что висит над Россией некая туча, дождевое испарение или огромная осклизлая медуза, излучающая чувство вины. Уехав, он почти сразу стал ни в чём не виноват. Прекратился страх ареста, висевший над ним всё это время, — арестовать по-прежнему могли, ибо он оставался русским подданным, но для чего же высылать, если хотели арестовывать? Изолировать, но сохранить — звучит верней. Была у него ссылка в Молдавию, была в Михайловское, теперь он был в парижской ссылке; поверх одного наказания другого не накладывают — не то что немилосердно, но неэкономно.

И сверх того прекратились муки совести. Прежде он не знал, куда от них деваться. И с отвращением читая жизнь мою… За что же мне терзаться? Я почти всегда делал единственное, что мне оставалось, что мне оставляли; но оттуда мне этого было не видно, я был связан по рукам и ногам текущим мимо меня временем, я в нём стоял, как в стекле. Отсюда я это понимаю, и мне почти не в чём себя упрекнуть. И с отвращением читая жизнь мою, я скрежещу и проклинаю — так было лучше, но он заменил на «трепещу», красивее, хотя в действительности скрежетал. Отчего с отвращением? Оттого, вероятно, что так легче было сформировать его; что из такой жестокой школы выходил человек, готовый писать, как после сильного похмелья хотелось вести лучшую, чистую жизнь. Русский человек, чтобы поддерживать самое существование системы, производившей для всего мира гениев, всегда должен быть виноват — иначе как же можно терпеть всё, что с ним вытворяют? Отвращение к себе было тем углем, тем универсальным топливом, на котором ехала эта машина; все её части были пригнаны друг к другу идеально. Кем же? Рюриком, Грозным, самим Господом? Он в ужасе подумал — и точнее сказать, в ужасе понял, — что сработана она была Петром; его кумиром, его героем! Она задумана и создана была с немецкой методой и тщательностью; он жил в государстве Петра, и самое главное, что делало государство Петра, было отбирать талантливую молодёжь и отправлять её за границу. Он подбирал её где угодно — иногда хоть в Африке, как вышло с предком арапом. Арапа всё равно потом отправили учиться за границу. Конечно, главная их ошибка была, что все они возвращались. Он понял теперь, что и Ломоносов вернулся напрасно — его не ждало тут ничего хорошего, кроме вечной войны с немцами; он основал университет, спасибо, но не его ли судьба навела Петрову династию на мысль, что возвращаться не нужно? Они приезжают другими, они не влезают в прежние ниши; ай да Пётр, ай да Наташкин сын! Он только теперь раскусил его замысел. Верно, Пётр и сам жалел, что вернулся, по крайней мере не хотел — говорил же он (и Пушкин теперь, изучивши источники, знал это достоверно), что предпочёл бы стать плотником на амстердамской верфи, нежели царём в России; и то сказать, плотник на амстердамской верфи более хозяин себе, у него есть по крайней мере строго определённые