Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков

— Самое название цикла, — продолжал Пушкин, — являет собою оксюморон, ибо я назвал его «Маленькие трагедии», что само по себе вызов. Трагедия не бывает маленькой, она не водевиль. Но я рассчитывал именно предельно обострить действие, стеснив его на малом пространстве. Каждая длится не более сорока минут. Соответственно, и название каждой являет собой единство противоречий: Моцарт и Сальери, то есть гений и злодейство; скупой рыцарь, то есть качество, заведомо несовместимое с рыцарством; наконец, пир во время чумы — то есть кощунственное во дни общей скорби и страха.

— Севильская чума? — поспешно спросила она. Видимо, ей представилась эффектная сцена в испанском духе.

— Нет, лондонская… а впрочем, какая разница? Можно не объяснять. Расстановка акцентов в каждом отрывке — дело актрисы, только две пьесы не содержат женской роли, тут нужен актёр, который равно способен изобразить скупость и страсть или, верней, одержимость деньгами или собственным талантом…

— Это мы найдём, — сказала она небрежно, — найти актёра не штука. Найти актрису — это другое дело. Как, по-вашему, я гожусь?

И в секунду она изобразила такую пресыщенную, сытую ленивую кошку, такую циничную похоть, в любой момент готовую пробудиться при мысли о новой грязнейшей забаве, что Пушкин испытал спазм отвращения вроде тех, от которых лечилась теперь его Татьяна на своей Майорке.

— Да, — прошептал он сквозь зубы, — да, ты годишься.

Переход на ты был лёгок, ибо теперь он говорил с равным.

— Но о чём же первая пьеса? — спросила она. — Та, где нет женской роли?

— Обо мне, — отвечал он просто. — Пока все мои друзья жили — о, у меня было много весёлых и прекрасных друзей в России, это здесь я пока один, но, Бог даст, ненадолго, — пока они жили, я писал, и это не худшая участь. Ведь кто не живёт — тот, как видим, и не умирает. Всё время, которое могло пойти в зачёт жизни, тратилось на бесконечное нанизывание слов, и я не состарился. Говорят — я никогда не пробовал, но об этом есть английская учёная книга, — что так же не идёт в счёт жизни время, проведённое на рыбалке.

— Да, — важно кивнула она, — рыбалка увлекательна. Я росла в Лионе, где сливаются Рона и Сона. В одиннадцать лет я поймала первого сома, почти с меня величиной. Говорят, кто счастлив в рыбалке, тот удачлив в любви.

— Сомы в Роне водятся прекрупные, — подтвердил Мериме.

— Ах, — сказал Пушкин, — за сочинительством я упустил и это наслаждение.

И он принялся, на лету переводя, читать ей монолог Барона — самое задушевное своё творение, тайную исповедь, в которой случилось ему проговориться откровеннее, чем в любовном послании. Прав был Вяземский: отдавай заветные мысли ненавистному герою, так проведёшь их в печать хоть контрабандой. В шестой сундук, в сундук ещё неполный… Ах! он знал, как собирается книга, как перетасовывается её пасьянс, как проводится тема, чтобы всплыть через равное количество как бы случайных пиес… И все эти напоминания: этот дублон отдала вдова, эти три строфы отвлекали собственное моё внимание от самой оскорбительной из любовных неудач, эта — дождь в Михайловском, когда казалось, что всё — иссяк, а ливень этот никогда не иссякнет, и вдруг, как молния из туч, блеснуло сознание небывалой, великой собственной трагедии на фоне чужих мелких несчастий, огромность судьбы, о которой ведомо ему одному, остальные не догадываются… Драгоценности — тайный дневник скряги, как стихи — тайная хроника поэта, другой нет: он измерял жизнь ими, как другие меряют любовными свиданиями или карьерными прыжками. Вот она лежит перед ним, квинтэссенция: отчего жид трётся около золота? Оттого, что ему надо иметь перед собой богатство в самом кратком, удобном, носимом виде, чтобы при первом сигнале подхватиться и бежать в Ерусалим. И мы должны во всякую минуту всё иметь с собой в максимально запоминающемся, компактном выражении, в рифмованных стансах! Вот он уехал — а всё унёс; что осталось там? Вмятина на подушке. Вот сейчас ничего и не останется, кроме этой вмятины; вынесут — и что такое теперь Россия? Пушкинский дом, пустой дом на Мойке, вся жизнь уместилась между двумя притоками — Мойкой и Чёрной речкой. О да, закивала она, как я это понимаю! Она прекрасно умела слушать и кивать. Отлично, продолжал он, в каждой из трагедий мы видим противопоставление двух начал — юноши и старика, Председателя и Священника, Барона и Альбера, Моцарта и Сальери, Командора и Гуана; я был попеременно то одним, то другим. Но главная роль в «Пире», конечно, женская, ибо оба неправы — Священник и Председатель; права только задумчивая Мери со своей жалобной песней. Мери всех жалко; и как припрёт, как прижмёт по-настоящему, вот как меня сейчас, когда бело в глазах от боли, — тогда мы понимаем, что только жалость, одна лишь жалкая жалость, беспомощный плач нужен нам. Отчего же, сказала она, не только это! Жалость — утешение желтоволосых, некрасивых, а бывает ещё и страсть. Впишите туда актрису, чтобы она спела гимн похоти, вы увидите, как я это умею! Да там уже есть актриса, отмахнулся он, любовница Гуана, для которой он сочиняет романсы. Отлично, отлично! Я уже вижу себя в этой декорации: испанский балкон! А песня, которую он ей написал, — хорошая? Мне, пожалуйста, про испанскую ночь, в которой всегда кого-нибудь убивают. Какая может быть любовь без поединка! Она уже властно расположилась в его пьесе, уже заказывала, командовала, уже видела себя первой женщиной Парижа — но никому, разумеется, не принадлежащей, ибо её любовь только сцена.

Вот что я вам скажу, произнесла она решительно. Мы будем играть это для избранных, остальные не поймут. Все четыре трагедии в один вечер, антракт после второй; первой пустим Гуана как самую эффектную, второй Моцарта, третьей Пир, и последней, как итог вашей жизни, Скупого. Надо найти убедительного старика, знаете, чтобы в нём мудрость сочеталась с отчаянием, с осознанием, как мало осталось. Декоратор у меня есть, художник, он влюблён в меня и всё сделает. Играем ночью, глубокой ночью, когда прочие театры уже изрыгают толпу на улицу. Это будет тайный клуб любителей истинного искусства. Вы мне годитесь. Он ей годился! Семнадцатилетнее театральное животное выбрало его! Но помните — она порхала по комнате, и он залюбовался её вдохновением, — помните, для обычной сцены вы напишете мне пьесу, где я могу быть одновременно роковой и хитрой, да, легкомысленной и ужасной, где я могу сыграть переход от кокетки к пророчице или что-то такое, между Клеопатрой и мольеровой Дориной, понимаете? Ах, вспомнил он, как же — у меня была идея, совершенно французская; возможно, я, как всегда, догадывался и обдумывал репертуар. Граф уехал в армию, графиня беременна от любовника, вдруг письмо от графа — он будет завтра, а между тем ей через две недели рожать, она уже прячется от света. Они ждут графа через три месяца. Любовник говорит: я поскачу ему наперерез, вызову и убью. Она: ну вот ещё, как можно! Несчастного, доверчивого мужа! Постойте, есть спасительный выход — я умру со стыда, но другого пути не вижу.

— Что же это? — спросила Рашель