Ворота к морю - Джейн Джонсон

– Это я, Ребекка. Дочь Женевьевы. Рози сказала мне, что вы…

Глаза приоткрываются и глядят прямо на меня. Такие темные, почти черные. Глаза с фотографии и с портрета внизу. Пальцы Оливии сжимают мои. Она смотрит через мое плечо, губы у нее шевелятся, но из них не вылетает ни звука.

– Все в порядке, миссис Спэрроу со мной нет, – мягко говорю я, и ее хватка ослабевает. – Как вы себя чувствуете? Сестры очень довольны тем, как вы выздоравливаете.

– Об дорогу не расшибешь, – говорит она.

Кажется, она все еще с нами.

– Вот именно! Как это вы мне говорили? «У женщин в нашей семье твердый стержень».

Она усмехается одной стороной рта, и эта улыбка надрывает мне сердце.

– Оливия, вы должны справиться с этим. Пообещайте мне, что справитесь. Мне столько всего нужно у вас спросить… Столько всего рассказать… Вы не говорили мне, что вы художница. Я тоже художница. То есть была…

Трудно прочитать выражение лица, когда половина его неподвижна.

– Заложи… – говорит она.

– В ломбард?

Что у нее можно заложить? Медальон, о котором она столько говорила? Я должна снова попытаться отыскать его.

– Заложи, – произносит она с усилием, настойчиво. – Подвал. – Ее пальцы сжимают мои, словно тиски. – Кирпичом заложи.

Жестоко пользоваться ее слабостью, но я не могу не спросить.

– Оливия, я нашла кость. Человеческую кость. В туннеле, который ведет из подвала. Вы можете мне что-нибудь об этом рассказать?

Она отворачивается, явно намеренно закрывает глаза, а затем, с несколько большим усилием, рот. Я долго сижу и жду, что она скажет: «Ах, это… Ничего страшного». Но она молчит, и наконец приходит медсестра для осмотра.

– Ее нельзя утомлять, – предупреждает сестра, снимая манжету для измерения давления. – Миссис Китто?

Оливия никак не реагирует на эту провокацию.

Когда медсестра уходит, старушка испускает прерывистый вздох.

– Я никогда…

– Что?

Я беру ее за руку и чувствую, как бьется под пальцами слабый пульс. Глаза Оливии открыты, но она смотрит в пустоту.

– Оливия?..

Ее рука бессильно лежит в моей.

Так я сижу еще какое-то время, наблюдая за ней, пока она смотрит в пространство, словно спит с открытыми глазами, но, когда делаю движение, чтобы уйти, ее рука снова сжимается, а взгляд устремляется на меня.

– Ребекка… – Черные глаза пронзают меня насквозь. – Я так и не сказала ему…

– Кому и что?

– Заделай вход. Обещай мне.

Она сжимает мою руку с такой силой, что костяшки пальцев белеют.

– Я обещаю, но вы должны сказать мне, Оливия: чьи это кости?

Она отворачивается лицом к стене. Все следующие полчаса не двигается и не произносит больше ни слова.

* * *

Я навещаю Оливию каждый день. Она по-прежнему не разговаривает. Медсестры встревожены. Я фотографирую Габриэля и дом, чтобы пробудить в старушке желание выздоравливать. Включаю запись с голосом Габриэля: «иди на хер», «меси мешки» и «бал-лак». Это, по крайней мере, вызывает у Оливии улыбку. Я рассказываю, как мне нравятся ее картины. Взгляд у нее делается задумчивый, но разговаривать со мной она все равно не хочет.

– Рози говорила, что зайдет вас навестить, – наконец говорю я, ожидая реакции.

Черные глаза широко распахиваются.

– Нет, – говорит Оливия. – Нет. – Ее бледные губы сжимаются в прямую линию. – Я ни о чем не жалею, – говорит она. И снова засыпает.

* * *

В доме странно пусто без Мо и Реды. Я то и дело слышу какие-то звуки. В половине случаев это Габриэль, и его репертуар впечатляет. Чаще всего я сижу с ним в гостиной, с включенным для фона телевизором. Время от времени он насвистывает, хихикает или произносит что-то неразборчивое, а я улыбаюсь и говорю какую-нибудь чепуху в ответ. Мы похожи на старую супружескую пару, людей, которым комфортно вместе, но говорить практически не о чем. Что касается всего остального, то я не знаю, что это. Старые дома издают странные звуки, а акустика в Чайналсе изменилась после переоборудования нижних комнат. Временами я уверена, что внизу кто-то курит. Я улавливаю запах едкого крепкого табака, а иногда специй – как будто кто-то готовил на кухне что-то экзотическое. Этот дом полон тайн – иногда они выходят наружу и шепчутся друг с другом по ночам.

Когда я лежу в постели, уже почти проваливаясь в сон, мне чудятся голоса внизу или в саду. Несколько раз я выходила из дома, чтобы посмотреть, но всегда оказывалось, что там никого.

Я чувствую, как на меня давит груз моего открытия – найденной кости, и воображаю, как ее владелец бродит по пустым комнатам и коридорам в поисках недостающего фрагмента своего скелета.

Я суеверно держу под кроватью мраморную скалку из кухни.

Глава 13

Я приставляю чердачную лестницу и поднимаюсь в затхлую темноту. Строители сказали мне, что здесь довольно много вещей и большинство из них, похоже, не пострадали от протечки крыши.

Включив фонарик в телефоне, я осматриваю похожий на пещеру чердак. Здесь картонные коробки, старая швейная машинка, несколько пузатых мусорных мешков, которые Мо и Реда оттащили к стене. Я наугад проверяю их содержимое и нахожу именно то, что и следовало ожидать: старую одежду, шторы, книги, настольные игры и пазлы; набор иллюстрированных энциклопедий, старый бакелитовый телефонный аппарат – довоенный, с круглым циферблатом и тяжелой трубкой, обмотанный обшарпанным коричневым проводом. У меня в голове мелькает мысль: а не будет ли он работать, если включить его в телефонную розетку? «Конечно нет, Бекки».

В дальнем конце чердака, у самого карниза, стоит какой-то большой прямоугольный предмет, окутанный простыней и паутиной. Осторожно переступая с балки на балку, я подхожу, отдергиваю угол простыни и обнаруживаю нечто похожее на кусок жесткого картона. Я переворачиваю его другой стороной и сажусь на корточки, с трудом переводя дыхание.

Тащить то, что спрятано под простыней, через чердачный люк было наверняка сущим кошмаром, и я не понимаю, зачем Оливия потратила столько сил, чтобы спрятать это здесь. Куда проще было бы оставить в какой-нибудь из свободных комнат. Или сжечь, хотя я искренне рада, что она этого не сделала. В полоске света с лестничной площадки я с замиранием сердца разглядываю свою находку. На натянутом холсте без рамы изображены морские ворота, по их резной перекладине вьются цветущие розы – совсем как на той черно-белой фотографии, которую я видела в альбоме. Цвета приглушены – это последний вздох лета, краска на воротах потускнела, трава у их подножия серая, как солома. За воротами – унылое серое море. Все вокруг осыпано, как старым конфетти, лепестками отцветающих роз, буроватыми по краям. По-моему, это одна из самых прекрасных и самых меланхоличных картин, которые я видела в своей жизни, – свидетельство ушедшей,