Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

что я всегда была впечатлительной, особенно в отношении странных снов, явлений потусторонних сил и проклятий. Тетя Пака воспользовалась этим, чтобы отвадить меня от Дома с семью трубами. Теперь Хуана Капдевьелье утверждала, что книга, которую мы извлекли из небытия, вызывает всадников Апокалипсиса всякий раз, как ее кто-то находит, касается, упоминает или перемещает. От одного названия становилось не по себе, но еще больше меня напугала гравюра, на которой был изображен дьявол, сжигающий книги.

Вева рассмеялась, заметив, как я побледнела.

– Ты же не поверила во все эти сказки?

– Лучше поверить сразу, чем потом убедиться на опыте, – ответила я.

На премьере “Кровавой свадьбы”, куда мы пришли по приглашению автора, Лорка познакомил нас с Антонио Луной Гарсиа, тем самым адвокатом, что так жестоко разочаровал меня годы спустя. Но в тот день все были веселы и беззаботны, а Лорка заодно позвал нас на премьеру спасенной пьесы.

“Любовь дона Перлимплина: Историю про счастье и беду и любовь в саду” поставили 5 апреля 1933 года. Помню, критики свирепствовали и утверждали, что это худшее произведение поэта; помню, я с ними соглашалась, но даже худшее творение Лорки превосходило любое произведение посредственного автора. Помню, я поняла, почему важно показать “Перлимплина” вместе с “Чудесной башмачницей”, помню, что не призналась Лорке, что он мой любимый писатель, но чувствовала себя главным человеком на земле, поскольку внесла немалый вклад в то, чтобы премьера стала возможной.

Ощущение собственной важности, вызванное нашими с Вевой успехами в последнее время, длилось недолго. Однажды утром газеты принесли весть о преступлении, потрясшим тетю Паку.

– Исчадие ада! Как только возможно! – бормотала она, схватившись за красивый крест в стиле модерн, который всегда носила на груди.

Дон Фермин выглядел совершенно разбитым, пересказывая новость дону Марсьялю. Без особого интереса я спросила, что стряслось. Вместо ответа дон Херманико простонал:

– Мало ей было изуродовать прекрасное германское имя, теперь она настоящая убийца!

Я отобрала у дона Фермина газету.

В июне 1933 года донья Аурора застрелила свою дочь Ильдегарт, пока та спала. Убийца обвинила дочь в том, что та забросила борьбу за права женщин, переключившись на борьбу за права трудящихся. А раз Ильдегарт сошла с предначертанного ей пути, права на жизнь она лишилась. Донья Аурора заявила, что избавилась от Ильдегарт, как скульптор избавляется от неудачно сработанной статуи. Она, мол, никогда не считала Ильдегарт человеком и просто свернула неудавшийся эксперимент.

Это злодеяние потрясло меня до глубины души. Я винила себя за то, что про себя называла Ильдегарт наглой, что в последние месяцы уделяла ей мало внимания, что была ей плохой подругой, что забросила “Лицеум”. И даже за то, что мне понравилась прическа ее матери в тот вечер, когда мы встретились в кабаре. В моей жизни это была первая смерть близкого человека.

Ее смерть я сочла верным знаком того, что среди нас гарцует один из всадников Апокалипсиса, выпущенных на волю “Книгой Антихриста”. Я пожалела, что книгу не похитил Граф-Герцог, как наверняка случилось с другими инкунабулами, до которых он дотянулся. Возможно, ему в лапы попала часть из тех двух тысяч томов, которые Хуана Капдевьелье признала утерянными по окончании переезда, но “Книга Антихриста” избежала этой участи, поскольку Хуана присматривала за ней лично.

Веву беспокоило, что я верю во всякие нелепицы, но она не мешала мне изливать горе, проклиная злосчастный фолиант. Ведь настоящей нелепицей было то, что Ильдегарт больше нет.

– Она была совсем ребенок, Вева, всего восемнадцать лет! – восклицала я.

Несмотря на трагедию, мы продолжали разбирать книги в потайной комнате библиотеки Святого Исидора, но теперь работали молча, погрузившись в печальные мысли. Однажды, перебирая находки, Вева обратила мое внимание на “Полную греко-латинскую и кастильскую грамматику” Хуана Антонио Гонсалеса де Вальдеса с рассыпавшимся переплетом, изданную в 1798 году доном Педро Хулианом Перейрой. Я пожала плечами. Тогда Вева указала на почти незаметную надпись на первой странице: “Луис де Канделас-и-Кахигаль. Улица Кальварио. Лавапьес. Мадрид”.

Мы решили, что книга когда-то принадлежала самой первой Невидимой библиотеке, а замурованная комната – одно из ее хранилищ. Изящный и умный ход – библиотека, спрятанная в библиотеке.

– Думаешь, тайник Лунного Луча похож на этот? Библиотека в библиотеке? – спросила я.

– Я представляю себе скорее что-то вроде сейфов Банка Испании, про которые говорят, что их затапливает, если туда проникают воры.

– Не очень-то практичное решение, если речь о книгах, – усмехнулась я.

Снова повисло плотное молчание, ставшее привычным после известия о гибели Ильдегарт, и тянулось, пока Вева не произнесла:

– Невозможно поверить, что человек, который так любит книги и работает на благо Невидимой библиотеки, способен убить собственную дочь.

– Я хочу жить в мире, где Луис Канделас, книготорговец и бандит, прячет целую библиотеку лишь для того, чтобы я нашла ее спустя десятилетия. В мире, где на книгу накладывают столь сильное заклятие, что даже если просто найти ее, происходит убийство. Пусть мир состоит из историй, Вева, так жить гораздо проще. Я не хочу верить, что это дело рук доньи Ауроры. Виновато проклятье.

Вева обняла меня. Мы расплакались, но тут же рассмеялись, и работавшая рядом девушка, Карменсита Вильяканьяс, посмотрела на нас с удивлением.

Когда летом я поехала в родную деревню, Фелипе напрасно читал новые стихи и водил меня смотреть на звезды. Я грустила из-за смерти Ильдегарт, все наши радости словно потускнели. Я чувствовала, что обманываю жениха, но с этим было ничего не поделать, слишком о многом я умалчивала в предыдущие месяцы и даже если бы решила все рассказать, то не знала бы, с чего начать. С приездом тети Лолиты в конце июля легче не стало. С ней я тоже не могла свободно говорить, и она это замечала. Невозможность излить душу сдавливала меня, как корсет, который все еще носила мама. Иногда я пристально смотрела на тетю Лолиту, но слова никак не слетали у меня с языка. Губы мои словно запечатали. Через две недели тетя уехала, не заботясь о том, чтобы придумать хоть сколько-нибудь правдоподобный предлог.

В конце августа, когда я уже готовилась к отъезду, хотя никому об этом не говорила, слова стали приходить. Однажды мы сидели с Фелипе под оливой, и я рассказала ему про детство Вевы, про Эстрельиту и вечеринки после ее выступлений, про свое желание стать библиотекарем и работать в Национальной библиотеке, про полиграфиста Себастьяна, про клуб “Лицеум” и тетю Паку, про Ильдегарт и то, каким образом мать отвергла ее. Я ничего не сказала только о Невидимой библиотеке и о Карлосе. Фелипе слушал меня терпеливо, не перебивая.