Джорджия - Дон Трипп

Ветер поднимал над волнами снопы брызг и легко разрезал водную гладь.

– Ты же знаешь, что я не могу обещать повиноваться, Альфред. Ведь именно за это ты меня и полюбил когда-то.

Я кладу пальцы ему на губы и мягко на них давлю, пока не выходит улыбка.

VIII

Брак мало что меняет. Жизнь идет своим чередом, как я и предрекала, не считая того, что я ощущаю себя связанной по рукам и ногам формальностью, которая не имеет ни малейшего отношения к тому, кто я такая. Я досадую на него за то, что он толкнул меня на это, а еще больше досадую на себя саму за то, что позволила ему это сделать, и возможно, это такой мой крохотный бунт, когда я иду и пишу ночную городскую сцену на Сорок седьмой улице рядом с отелем «Чатем». Полотно большое – такое же, как мои цветы: ступенчатые линии зданий, повернутых углом и ничем не заслоненных, уличный фонарь с красным мерцающим сиянием, луна, наполовину спрятанная в ночных облаках.

Картина полна ощущения жизни, и я это знаю. Я говорю ему, что представлю ее на выставке «Семь американцев».

– Плохая мысль, – говорит он. – Пока еще даже мужчинам не удается написать город. Ты вполне можешь ограничиться цветами.

Мы отчаянно спорим по этому поводу – спор не кончается, вспыхивает то за ужином в ресторане «У Джо», то по дороге домой из Метрополитен-оперы. Он с ума сходит от того, что я с ним не соглашаюсь. Он очень любит, когда все улажено, а я не уступаю: это моя картина и я хочу выставить ее в своей части показа. Он напоминает, что тут не я выбираю, я всего лишь одна из семи художников, принимающих участие в выставке, – и нам следует учитывать интересы всех семерых.

– И кто же тут выбирает? Я так понимаю, ты?

Спор не кончается, вопрос остается открытым и торчит между нами камнем преткновения, и тут Стиглиц сообщает мне, что Зелигман привезет в галерею Джина Тумера, прославленного писателя, сына чернокожего раба. План такой: встретиться с ним там и вместе поехать ужинать, но я сыта по горло светскими беседами «Круглого стола» и решаю, что, пожалуй, придумаю какую-нибудь хорошую отговорку – например, головную боль, – чтобы пропустить остаток вечера. Но тут я знакомлюсь с Тумером – и передумываю.

Он не похож ни на одного человека из всех, кого я встречала в жизни. Он красив необычайно, лицо его немного неправильное – как раз настолько, чтобы стать интересным. Говорит он с тихим красноречием. У него потрясающие глаза, а цвет кожи – особенный, сияющий. О нем весь год ходили слухи. Он поехал в гости к Уолдо Фрэнку, соблазнил его жену Маргарет, и теперь она ушла от Фрэнка и переехала к Тумеру в Нью-Йорк.

За ужином, пока мужчины разговаривают, я чувствую какую-то тяжесть на лице – это Джин, он смотрит на меня через стол. Секунду я удерживаю его взгляд, и он глаз не отводит. После ужина он едет к нам в квартиру и засиживается до третьего часа ночи. Я тоже не ложусь, говорю с ним. Когда он наконец уходит, в теле у меня усталость, но сознание продолжает прокручивать наш разговор.

Я иду в спальню и начинаю раздеваться. Стиглиц садится на край кровати, снимает туфли.

– Красивый мужчина, – говорит он. – Ты не находишь?

Я не отвечаю.

Тогда он смотрит на меня, и на мгновение мне становится нечем дышать.

В день открытия выставки я смертельно зла на Стиглица: приехав в Галереи Андерсона, я вижу, что остальные мужчины, все до единого, поддержали его и отказались вешать мою «Нью-йоркскую улицу с луной». Я знаю, что теперь уже ничего не исправить, но мысленно говорю себе, что это последний раз, когда я позволила ему решать, какие из моих картин будут выставляться, а какие нет.

По обе стороны вестибюля висят наши портреты, написанные Демутом. Дальше идут небоскребы и каменистые морские пейзажи Марина, потом – мои гиперболизированные петунии, фотографии Стренда, на которых он снял крупным планом машинные детали, и коллажные композиции Доува из зеркал, часовых пружин, песка и шерсти – эти коллажи, мягко говоря, озадачивают.

Спустя два-три дня наша восторженная самореклама в каталоге к выставке выводит из себя критиков. Они набрасываются на нас и разносят в пух и прах работы всех мужчин, за исключением Стиглица, чьи фотографии облаков продолжают хвалить. Мои цветы им тоже по вкусу – пробуждающий заряд цвета. Особенно мне приятно видеть, как Эдмунд Уилсон в The New Republic расхваливает «острые, точно бритва, закрученные края» моих листьев.

Стиглиц вне себя от ярости от того, как смешаны с грязью остальные.

– Все эти критики – одинаковые, – говорит он. – Невежественные подлецы.

Я замечаю, что единственный, кто пишет, что в моих работах в этом году ощущается нечто «нездоровое», – женщина. Читая это, я чувствую, как внутри что-то с щелчком отзывается. Я согласна. В моих работах появилась скованность – даже в увеличенных цветах, некоторое сдерживание. Видимо, увидеть женщину насквозь может только женщина? Я глушу в себе эту мысль.

Через несколько дней после открытия выставки Стиглиц заболевает: страшный приступ болей из-за камня в почках. Он слишком плох, чтобы ехать в галерею, и страшно злится.

– Я должен там быть.

– Ты должен поправиться.

– Я ни разу в жизни не пропустил ни одного выставочного дня.

– Поправляйся – и больше ничего не придется пропускать.

Он с трудом таскается по дому. Сочиняет ядовитый ответ Макбрайду, который в своем отзыве в The New York Sun посмеялся над «назойливой рекламой», которую группа Стиглица использует для привлечения посетителей. Когда вечером я возвращаюсь из галереи, Стиглиц уже буквально согнут пополам от боли. К врачу ехать он отказывается. От морфина тоже отказывается. Я звоню Иде, и она прописывает ему две кварты молочной пахты.

– Ненавижу молоко, – говорит он.

– Это пахта, кислое молоко.

– Любое молоко ненавижу.

Я наливаю ему полстакана, но он тянется за бутылкой и залпом выпивает ее целиком.

– У меня слишком много дел, – ворчит он, – чтобы поддаваться какому-то камешку.

Не проходит и дня, как камень выходит. Он, стиснув зубы, терпит боль, потом вылавливает странный узловатый предмет из унитаза и вышвыривает его в окно.

IX

Тем летом на озере я начинаю обедать в одиночестве. Срываю в своем огороде водяной кресс и латук, рву промытую зелень в миску, смешиваю с нарезанным чесноком и луком, выхожу на веранду и ем, глядя на воду.

Я просыпаюсь до рассвета, когда в небе еще видна луна, ее свет такой тихий и мягкий. Я сажусь в лодочку и гребу на остров. Навещаю там