Джорджия - Дон Трипп

– Потрясающе! – произносит он. – В твоей старой манере. Ты это чувствуешь?

Я качаю головой.

– Боюсь, на нее не найдется покупателя, и вообще я не уверена, что хочу ее выставлять.

– Но сохранить точно стоит, – говорит он.

Я смотрю на картину.

Это могли бы быть холмы на том берегу озера – он именно их и видит. А могли бы быть стены каньона Пало-Дуро.

– Моя старая манера всегда будет точкой отсчета для всего нового? – спрашиваю я, не подумав. – Прости. Но мне иногда так хочется, чтобы и новые мои вещи тебе нравились не меньше.

– Я же только что сказал – мне нравится.

Из узла волос, собранных на затылке, выбивается прядь. Он протягивает руку и заправляет ее мне за ухо. Пальцы задерживаются там.

– Мне нравится все, что ты делаешь, Джорджия.

– Это неправда, и ты это знаешь.

Он утягивает меня на кровать и целует.

– Правда, – настаивает он. – Все.

Он занимается со мной любовью. Любовь эта медленная и прекрасная, мне хочется, чтобы она не кончалась. Мы засыпаем там же, на кровати. Я просыпаюсь в темноте, холст мерцает на мольберте, еще влажный. Я оставила окно открытым, и в комнате становится холодно, но я не хочу его будить – у него такой трогательный вид, бледный, мягкий. Пока он спит, я лежу, обхватив его руками, и слушаю, как холодная ночь проносится по комнате, касается стульев, столов, разных поверхностей, ищет что-то такое, чего больше не узнает.

VII

Приезжает в гости Ида. Стиглиц волочится за ней, флиртует, это флирт очень веселый и легкий. Он фотографирует ее с ружьем и белкой, которую она подстрелила с первого раза.

Через несколько дней приезжает Розенфельд, и меньше чем через неделю я замечаю, как между ними возникает что-то легкое и чудесное. Говорю об этом Стиглицу. Он ворчит, что Полу следовало бы сосредоточиться на работе.

– Ты не ревнуешь? – дразню я его.

– Конечно, нет.

– Посмотри, как они счастливы. Как можно этого не чувствовать? Между ними все только зарождается, это так мило.

Я замечаю искру в узких глазах Розенфельда, когда он говорит с моей сестрой, а еще замечаю смущенное изящество в том, как она застилает постели, разглаживая все складочки.

Однажды вечером Ида гадает нам всем по руке. Мы объелись за ужином – еда была слишком сытная – и теперь тяжело валимся в кресла гостиной. Ида берет руку Стиглица, проводит пальцем по его линиям.

– Тебе недостает таланта, но зато у тебя железная воля.

Мы хохочем, Розенфельд – громче всех. Ида бросает взгляд на него, потом обратно на Стиглица. Напускает на себя деланую серьезность.

– А вот тут, видишь, линия прерывается? Это означает, что ты неисправимый волокита.

Опять смех.

Сестра переводит взгляд на меня.

– Джорджия, ты это подтверждаешь?

– Я могу ответить! – вмешивается Розенфельд.

Меня окатывает волной благодарности. Милый Толстяк. Всегда выручает нас в трудную минуту.

После их отъезда как-то ночью я слышу неловкие шаги в прихожей, грохот и крик падения. Вскакиваю с кровати, выбегаю за дверь и вижу, что он лежит беспомощный и разбитый у подножия лестницы. Я сажусь на пол рядом с ним и кладу его голову себе на колени.

– Ты цел? Что ты натворил?

– Впервые за сорок семь лет скатился с этой лестницы, – слабым голосом произносит он. Увидев, что я плачу, улыбается. – Значит, ты меня все-таки любишь, – говорит он. Без увеличительных стекол очков глаза его кажутся маленькими. – Выходи за меня, Джорджия.

Я касаюсь губами его лба. Улавливаю запах его возраста.

– Ты упал с лестницы, чтобы вынудить меня сказать «да»?

– Нет, но я бы пошел на это.

– Пойдем. Уложу тебя в постель.

Я помогаю ему подняться. Встав на ушибленную ногу, он вскрикивает.

– Я старая развалина, – бросает он с отвращением.

– Нет-нет, – мягко возражаю я, обнимаю его за талию, и мы вместе взбираемся по лестнице.

– Выходи за меня, – повторяет он, когда мы уже почти достигли площадки второго этажа.

– И у нас будет собственная квартира, – говорю я.

– Та, которая на Пятьдесят восьмой, – отзывается он.

– Да, та. Или, если картины продолжат покупать, возможно, комнаты в том новом отеле, «Шелтон».

– Что пожелаешь.

– Да неужели, – усмехаюсь я беззлобно. – А ведь есть кое-что такое, чего я очень хотела, а ты мне отказал.

Я чувствую, как он обмякает у меня на плече.

Восьмого декабря на пароме «Уихокен» мы пересекаем Гудзон и попадаем в штат Нью-Джерси: я наконец сказала «да», но в штате Нью-Йорк нам не дают разрешения на брак, потому что Стиглиц разведен.

– Для главных событий в жизни Нью-Джерси подходит куда лучше, – говорит он.

– Ты так говоришь, потому что родился в Хобокене[18].

– Если бы ради женитьбы на тебе мне пришлось добираться ползком до Канады, я бы это сделал.

Я смеюсь.

– Перестань!

– Я не шучу, ты же знаешь.

Дождь, небо соскальзывает в море, из капель складывается туман, бесприютная серость.

У паромного причала нас подбирает Марин. У меня мокрые руки. Я чувствую, как холодная вода заливается в рукава. Дорога скользкая. Марин оглядывается, чтобы рассмешить меня, спросить, готова ли я стать миссис Альфред Стиглиц, и, возможно, у меня сейчас такое выражение лица, что он на секунду задерживает на мне взгляд. Машину заносит в лужу, она съезжает с дороги – он не успевает это предотвратить – и летит на продуктовую тележку. Марин резко выкручивает руль в надежде вернуться на дорогу, но делает это слишком сильно и быстро, и руль его уже не слушается. Марин бьет по тормозам, но поздно, мне остается только ухватиться за руку Стиглица, мы, вращаясь, пролетаем через улицу и врезаемся в фонарный столб.

Все целы – по счастью, обошлось практически без травм. Выбираемся из разбитой машины, я смеюсь и говорю, что по-другому мы, конечно, просто не могли. В кои-то веки пытаемся сделать что-то правильное и одобряемое обществом, но сами небеса вставляют нам палки в колеса.

После неизбежной суеты с полицией и свидетелями мы осторожно проходим среди осколков лобового стекла и идем под дождем в скобяную лавку, хозяин которой не только торгует отвертками, наждачной бумагой и гвоздями, но еще и выполняет роль мирового судьи.

Спустя три дня, одиннадцатого декабря, мы возвращаемся в Клиффсайд-парк. Марин у нас в качестве свидетеля. У него на виске – синяк от удара о дверь машины, кожа в этом месте перламутрово-голубая, натянутая. Никаких церемоний, мы решили. Никаких торжественных приемов. Никаких колец.

Когда мы плыли на пароме, я сказала Стиглицу, что не буду произносить слова «любить, почитать и повиноваться». Он стал со мной спорить.

– Но ведь в этом нет смысла, – просто сказала я.

– Это же