Джорджия - Дон Трипп

ерундой. Я вспоминаю, как увидела его с Маргарет, когда он касался ее груди, я почти что вижу это и сейчас, будто это до сих пор происходит, его палец медленно двигается вниз и поддевает ткань ворота, как будто он готов прямо тут же ее раздеть.

– Завтра вы уезжаете? – спрашиваю я беззаботно, но получается не совсем так, как я хотела. Он смотрит на меня, и тут я вижу его, этот понятный огонь. Меня пробирает дрожь, доходит до кончиков пальцев. Он не осознает, что все это может оказаться ошибкой: то, что между нами. Это ничто ощущается весомым, будто это что-то: бессловесная дрейфующая близость, которую могут увидеть другие.

Бьют часы.

– Пойдем найдем остальных? – предлагаю я.

Он не отвечает. Ветер утих, воздух разряжен и чист.

Убирая у них в комнате, я нахожу ручку – его, закатилась под кровать, на которой они спали. Золото корпуса холодное, и я чувствую, как подскакивает в груди сердце. Я думаю о нем, о его лице – как бы это было, как бы ощущалось: его лицо надо мной, его кожа на моей, а внутри меня – дикий неуправляемый водоворот. Позже я беру это ощущение и перемещаю его в дерево на холсте – вожделение чувствуется в каждом цвете, листке, стволе и ветви, сплавленных невидимой силой.

«Это всего лишь линии», – говорю я себе, выдавливая краску на палитру, – аккуратные горки цвета, свет соскальзывает со стекла. Всего лишь линии – дом с разными гранями, где обитает душа.

Когда картина готова, я соскребаю с палитры остатки красок, пока стекло не становится безупречно чистым, на палитре снова ни единого пятнышка, и мысль о нем можно отмести.

Стиглиц работает один в своем сарае весь октябрь. Он печатает триста пятьдесят фотографий облачной серии и называет ее «Эквиваленты».

– Еще триста я порвал, – говорит он. – Оставил только те, которые выражают истинное чувство. Другие триста были красивые, но, кроме красоты, в них ничего не было.

Он печатает несколько фотографий, для которых я позировала. Лицо женщины на этих снимках начало меняться. Появилась морщина между бровей, губы стали тверже, уголки рта едва заметно склонились книзу. Она уже не та, что раньше. Взгляд сосредоточен и суров, глаза не сияют, как прежде, тихим восторгом, на смену восторгу пришла непреклонная твердость, которую можно по ошибке принять за жестокость.

Я ведь заметила это еще тогда. Секундная вспышка озарения – и снова ничего. Теперь я понимаю, что надо было дать наблюдению осесть, впитаться. Позволить себе по-настоящему почувствовать, что означает эта твердость, что за историю она рассказывает.

Всегда есть такие моменты, когда оглядываешься назад на прожитую жизнь и видишь эти точки – задним числом различимые очень отчетливо, реальные или вымышленные, – те, в которых дорога раздваивалась, в которых ты могла бы сделать другой выбор, и отчетливо видишь цену выбора, который сделала на самом деле.

Часть четвертая

I

Той осенью, в 1925 году, вернувшись в Нью-Йорк, мы переселяемся в новый отель «Шелтон». В фойе напротив стойки регистрации стоит деревянный индеец в натуральную величину. В отеле есть библиотека, солярий и даже олимпийский бассейн; еще тут есть ресторан, где мы будем завтракать и обедать, камин в каждой комнате, а весной откроют террасу на крыше.

Все это мы можем себе позволить благодаря продаже моих картин.

Я держу его под руку, и мы осматриваем апартаменты на одном из верхних этажей. Сводчатые потолки, огромные окна с панорамным видом на здания, улицы и шпили собора Святого Патрика. Высота такая, что я чувствую, как сталь слегка покачивается на ветру.

– Со всех сторон идеально! – говорю я.

Мы будем арендовать здесь апартаменты только в те месяцы, когда мы в городе. Уборкой и стиркой будет заниматься гостиничный персонал, а я смогу рисовать сколько душе угодно.

Спальня крошечная. Туда едва втискивается кровать, письменный стол, его любимое глубокое кресло. Гостиная днем превращается в мою студию. По моему решению стены перекрашивают в серый, мягкую мебель покрывают белыми чехлами. Никакой пестрой безвкусицы, ничего отвлекающего – только несколько ракушек и камней сложены горками на каминной полке и подоконниках. Стиглиц просит шторы. Я отказываю.

– Мне здесь нравится, – говорю я ему однажды рано утром после любви. Мы лежим, завернувшись в покрывало, ветер бьет в окна со всех сторон, стекла дрожат в рамах, звеня, – и бескрайняя даль, куда ни глянь. – Мы в городе, но как будто и нет. Можешь забирать себе свой город, а я буду жить тут, на небе.

Я помогаю ему преобразовать новое пространство, которое он арендовал в Галереях Андерсона. Мы назовем его просто «Комната». Я натягиваю на черные бархатные стены небеленый муслин, естественный солнечный свет отражается от ткани, и возникает ощущение воздуха, свободы. Когда все готово, он проводит там целый день – носится с инсталляцией Марина, которая открывает сезон.

Между нами – мир, светлый и прекрасный. Мы вместе завтракаем и ужинаем в ресторане отеля. Я работаю одна в наших апартаментах. Делаю карандашные наброски линии горизонта, а потом – городскую серию маслом. Я пишу до наступления сумерек и, если звонит телефон, снимаю трубку и вежливо прошу любого, кто бы ни звонил, перезвонить, когда стемнеет.

II

Бланш Маттиас предложила написать большую статью обо мне в The Chicago Evening Post. Она приходит к нам брать у меня интервью. Стиглиц сказал мне, что большого смысла в этой статье нет, потому что выйдет она не раньше марта, выставка тогда уже будет подходить к концу. Но мне нравится Бланш. В ней все так стильно – богато, но без излишеств. Она объездила Азию и Ближний Восток, видела всю Европу, мне она всегда нравилась, и не только она сама, но и ее творчество – стихи и эссе об искусстве, так что я рада такой возможности. И вот мы сидим одни в гостиной, она держит на коленях приготовленные блокнот и ручку и спрашивает, что я думаю о женщинах и искусстве.

– Пока мало о чем можно сказать, – говорю я. – Мы делаем все иначе, чем мужчины, и мужчины не в состоянии по-настоящему увидеть и почувствовать то, что мы делаем, потому что это так непохоже на них самих.

Я объясняю ей, что, возможно, поэтому мужчины пишут обо мне именно так, как пишут, – а ведь я всего лишь пытаюсь передать через цвет и форму то, что чувствую, то, что имеет значение, то, в чем есть жизнь.

– В самом деле, в этом нет ничего сложного, и нет причин спорить из-за этого и беспокоиться, ведь время, потраченное на обиды и