Джорджия - Дон Трипп

– Здравствуйте, тетя Джорджия.

Я быстро и несильно шлепаю ее по щеке.

– Не называй меня тетей.

Пока я иду к лестнице, за спиной у меня будто рассыпается карточный домик: плач девочки, мягкий голос утешающей ее женщины, потрясенное молчание остальных и эхо четких, решительных шагов – моих.

Оставшуюся часть дня я провожу у себя в комнате. Приходит Стиглиц, и я прошу его уйти. Слишком невыносимо давит тяжесть гнева и стыда. И мучает вопрос: «Кто этот человек, которым я стала?»

Солнечный свет на стенах едва различим.

Тот, кто не рожден для детей. Я вспоминаю эти слова – слова из того лета, когда его секретарша Мэри приезжала со своей двухлетней девочкой. Мы были с ним в кухне одни, и он сказал это. Ты не рождена для детей. И загадочная, умудренная улыбка на его лице. Как ужасна была эта улыбка, мне тогда сдавило горло, он будто заглядывал в будущее, до которого я еще не дожила. В то будущее, в котором мы, как видно, теперь оказались.

В тот вечер я сообщаю ему, что уезжаю в Мэн. Историю с кухаркой он отрицает.

– Ты готова верить любой ужасной вещи, которую тебе обо мне расскажут.

– С чего бы Еве такое придумывать?

– Ты в простом флирте видишь то, чего в нем нет и в помине.

Меня пронзает вспышка ярости. Я знаю, что он хочет этим сказать. Для него четко разделены любовь и секс, его чувства ко мне и то, что он делает с другими. Я вспоминаю, как тогда, с Бек, видела, что происходит, но ничего не сделала, чтобы это остановить. Но это… Почему-то сейчас мне от этого хуже. Поцелуй. Само по себе это слово – одно из моих любимых, и я не могу избавиться от гнетущего ощущения, что виной всему я сама. Я сделала что-то такое, из-за чего это произошло.

С головой у меня не очень, ее разрывают противоречивые мысли. Я провожу рукой по лицу. Слезы блестят.

По дороге на вокзал:

– Я не застелила постель.

– Что?

– Постель. Я ее не застелила.

– Ничего страшного.

– Нет, понимаешь ли, это страшно.

Мой голос звучит слабо, откуда-то издалека, голос сыплется сквозь песочные часы, ведь я же еще подумала: надо застелить постель перед отъездом. Но, войдя в комнату, вдруг осознала, что мы не будем лежать в этой постели вместе и он, возможно, будет не один.

– Начала застилать, – сказала я, – но так и не застелила.

– Джорджия, она совершенно ничего для меня не значила. Между нами ничего не было.

– Но для меня это кое-что значит.

Когда я возвращаюсь из Мэна, все уже уехали – кухарка-никто и остальные. Мы ведем себя осторожно, он и я. Робко обходим друг друга. Не произносим ни одного резкого слова.

Я вынимаю ракушки, которые привезла с собой, и рисую их. Моя палитра изменилась – суровые, почти алебастровые тона – края ракушек четкие, жесткие. Я говорю себе, что это ничего не значит, – то, что он делал и чего не делал. Этому не стоит, нельзя придавать значение. Не важно, было что-то или ничего не было. Меня это не должно заботить. Тело, поцелуй или те ускользающие облака, которые он пытается поймать, носясь по холмам. Не важно, что однажды я бросилась в него как вода в воду.

Я иду через двор и нахожу на земле рядом с сараем старую выцветшую серую дранку. Она напоминает мне другую такую же, которую я в детстве снабдила белым парусом и отправила плавать в дождевой бочке.

Я приношу дранку наверх в солнечную спальню и кладу на стол рядом с ракушкой. Они будто о чем-то говорят друг с другом – белизна обожженной солнцем ракушки и серость дранки – и я рисую эти формы снова и снова, пока дранка не превращается просто в темноту, ее изогнутый силуэт – будто лепесток очень темного цветка, а ракушка – размытое отбеленное пятно чуть ниже. Я смотрю так пристально и так долго, что сознание начинает смягчаться и зрение – раздваиваться. Они становятся текучими, плывут вместе, эти неживые предметы, смещаются и продолжают смещаться, утрачивать твердые края, постепенно отрешаясь от собственных форм.

IV

– Я хочу в этом сезоне донести до зрителей нечто новое, – объявляет он как-то вечером.

Мы снова в отеле «Шелтон», я отбираю работы для предстоящей выставки.

– В каком смысле новое? – спрашиваю я.

Он сидит на диване рядом со мной.

– Я хочу, чтобы люди, входя в «Комнату», понимали: то, что они сейчас видят, и есть настоящее искусство.

Он бросает на меня игривый взгляд.

– Я хочу внушать им благоговение.

– Ты считаешь, это можно учредить?

– Почему бы нет?

– Стиглиц, не смеши меня.

– Долгие часы тишины. Вот как я это представляю. По понедельникам, средам и пятницам.

– Весь день? Никто не придет!

– Не весь. Только в определенные часы. Утром. С десяти до двенадцати.

– Это означает, что и ты тоже должен будешь соблюдать тишину?

Мне доставляет удовольствие вот так нежно, беззлобно его поддразнивать – напоминает то, как все было раньше.

– И хрустальный шар, – говорит он.

– Нет! – я смеюсь.

– Я серьезно, – говорит он. – Я хочу, чтобы люди поняли, что «Комната» хранит дух «291». Это не просто одна из многих галерей в городе и не какой-нибудь затхлый музей. Я хочу, чтобы люди входили и чувствовали нечто особенное, нечто в самом пространстве. Это поможет им испытать на себе влияние искусства.

– Не думаю, что людей можно заставить испытывать на себе именно это.

– Конечно можно.

У рецензий на мои работы начал меняться тон. Стиглицу я об этом не говорю – для него это по-прежнему хвалебные отзывы, и этого довольно, – но сама радуюсь, что эмоциональный вентиль завинчен. Я убеждена, что это произошло из-за интервью Бланш Маттиас и копий, которые я сделала и которые мы до сих пор раздаем в галерее. Для описания моих взглядов и убеждений критики стали включать в тексты некоторые термины и формулировки, которые я использовала в этом интервью. Макбрайд хвалит интеллектуальную палитру моих полотен. Хелен Рид превозносит гигантские крупные планы цветов, фруктов и ракушек. Мамфорд сравнивает мое творчество с Матиссом, хотя и продолжает назойливо писать мою фамилию с одной «ф».

Продано шесть картин – в общей сумме на семнадцать тысяч долларов. Я собираю все эти детали у себя в голове: отмечаю, что дела наконец-то идут так, как мне хочется. Критики воспринимают мое творчество на моих условиях, картины приносят деньги, все складывается как надо.

Так почему же я не ощущаю этого совершенства? Все как будто немного механическое, словно внутри меня разбилось что-то такое