Джорджия - Дон Трипп

Спустя несколько недель он сообщает прессе, что анонимный коллекционер из Франции приобрел шесть моих холстов с лилиями за двадцать пять тысяч долларов. The New York Times публикует эту новость. Другие журналы тут же ее подхватывают и на все голоса распространяют: «Бывшая сельская учительница, которая до сих пор собирает волосы в строгий пучок, становится сенсацией 1928 года!» Когда нас спрашивают о сделке с французским коллекционером, Стиглиц разыгрывает изумление.

– Просто невероятно, – говорит он по телефону репортеру, который звонит с просьбой об интервью. – Да, конечно, я взволнован, но в то же время не сказать, чтобы сильно удивлен. В конце концов, эта сумма – то, чего ее живопись действительно стоит. В Европе это понимают. О’Кифф – это ведь воплощение современного американского искусства. И эта покупка лишь подтверждает то, что многие из нас знали всегда.

Он в своей стихии. Я вижу, как он из ничего выстраивает новую правду. Я наблюдаю за ним: как он кивает, слушает, прижимая телефонную трубку к уху, и на лице – ни тени сомнения: он точно знает, что делает.

– Да, конечно, – говорит он. – Шестнадцать тридцать, в среду. Мисс О’Кифф будет счастлива с вами познакомиться. Здесь, в наших апартаментах в «Шелтоне». Я предупрежу о вашем визите администратора на стойке внизу.

Я тяжело переношу тяжесть славы. Но известие об этой сделке произвело тот самый эффект, на который он и рассчитывал: меня забросило на новые высоты, а его утвердило в статусе провидца. Он понимал, чего я стою, прежде, чем это понял весь мир.

Он договаривается об интервью, а я составляю список срочных и необходимых дел. Сколько же суеты в этой его затее. Я отношу наши туфли в «Слейтер», а его накидку – в чистку в «Баррет энд Нефьюс»; я ищу в «Мейсис» синие чашки, которые мне понравились, но, похоже, их раскупили; и заказываю в «ОФС» рамы.

Когда журналист из Sunday Magazine приезжает к нам в «Шелтон», я обнаруживаю, что лицо у меня превратилось в неподвижную маску. Я едва могу улыбнуться. Сижу, отвечаю на вопросы и пытаюсь преуменьшить пресловутую заоблачную цену.

– Но это правда? – спрашивает он, по-змеиному делая выпад вперед. – Двадцать пять тысяч долларов!

– Это правда, – отвечаю я поспешно. – Но вот представление о том, что можно в один прекрасный день проснуться художником, – неправда. Было очень много картин, много лет тяжелого труда и тяжелого опыта.

В тот вечер, когда Стиглиц возвращается домой, я в спальне пишу письмо Кэтрин. Я уже собираюсь встать и пойти его встречать, но что-то меня останавливает.

– Привет! – слышу я, и он появляется в дверях. – Как прошло интервью?

Я кладу ручку.

– Кто-нибудь разведает, – говорю я.

– Разведает о чем?

– Что это жульничество.

– Картины проданы совершенно легально.

Мне приходит в голову Митчелл Кеннерли с его трубкой, английским акцентом и редеющими волосами, который по горло в долгах. В январе ему пришлось продать Галереи Андерсона, и план у него теперь только один: выкупить все обратно после женитьбы на богатой европейской любовнице.

– У Кеннерли нет двадцати пяти тысяч долларов, – говорю я.

– Его невеста хочет картины.

– Она их никогда не видела.

– Он подписал контракт. Ты подписала контракт. Ежеквартальные выплаты.

Он еще не снял пальто. Я замечаю, что одна пуговица вот-вот оторвется, большая, круглая и блестящая пуговица – висит на ниточке. Я вспоминаю, как на днях мне пришлось пройти двадцать кварталов, чтобы найти именно такую рубашку и галстук, какие он хотел. Точно такие же, как его старые рубашка и галстук. Когда я указала ему на обтрепавшийся воротник и невыводимое пятно на галстуке и предложила купить новые, ему чуть не сделалось дурно. Ему невыносимо расставаться со старыми вещами. Это было бы смешно, если бы мне не пришлось обегать полгорода в безумных попытках заменить старые вещи точно такими же.

Как-то в детстве я нарисовала картинку. На ней был взрослый человек, но у меня-то рука была еще совсем детская, и человек мне никак не удавался: там, где нужно было, чтобы он был прямым, он сгибался, а там, где хотелось его согнуть, – оставался прямым. То, каким он выходил на бумаге, совсем не соответствовало моей задумке, и в итоге мне не оставалось ничего другого, как просто немного иначе повернуть лист.

VI

Однажды июньским вечером он поскальзывается и падает: повреждает спину. Еле-еле доходит от такси до кабинета врача. Ночью неуклюже пытается стащить с себя нижнее белье и разрывает сухожилие на руке. Теперь он весь в перевязках, пластырях и шинах. Я говорю ему, что надо побыть в городе, пока ему не станет лучше, но он твердит, что хочет на озеро, и ковыляет к поезду, навалившись на меня всем весом.

Пространство между нами вязкое, искаженное. Мелкие ссоры – не серьезнее, чем обычно, но мне труднее от них отмахнуться. Препирательства по поводу двери в ванную, по поводу дождя, по поводу боли в сорванной спине и по поводу того, что ему следует с этим делать.

Во мне ничто не рождается и не движется. Никаких новых форм. Я пишу то, что знаю, – то, что безопасно. Каллы. Розы. Персик в траве. Но цвета выходят плоскими, у них нет плоти. Посреди второй картины персика я осознаю, что нахожусь в каком-то невнятном, странно вывернутом месте, я цепляюсь за края, за геометрический порядок такого пространства, где чувства – это формы.

У меня дрожат руки. Я закрываю глаза. Внезапный удушающий страх, и негде его выразить.

«Джорджия, ты у нас самая сильная», – говорили мне родители. Боец. А вот уже и слезы защипали глаза, выступили помимо моей воли.

Однажды ранним утром, в пять часов – мы всегда называли это «наш час» – я перебираюсь из своей кровати в его, прижимаюсь к нему всем телом.

– Мне тебя не хватает, – шепчу я.

– Я же здесь.

– Но мне тебя не хватает.

Он вздыхает.

– Джорджия. Почему ты несчастна?

Я сглатываю и избегаю его взгляда, печаль проваливается глубоко внутрь. Он прижимает меня плотнее и гладит по спине, как будто я котенок или ребенок. Раз, другой. Я слегка отстраняюсь, он опять вздыхает, и мы лежим вот так, врозь, и солнце встает за окном. Десять лет назад в этом месяце я приехала на озеро впервые.

За завтраком он указывает мне на то, что я налила ему какао в неправильную чашку, я достаю другую – но и эту он тоже отвергает.

– Пожалуйста, выбери себе чашку сам, – спокойно говорю я.

Я освобождаю сушилку, убираю приборы, раскладываю вилки к вилкам, ножи к ножам. Чувствую спиной его взгляд. Тут он встает и начинает рыться на полках в поисках чашки, которая его удовлетворит. Я продолжаю раскладывать приборы.

Когда я заново наливаю