Джорджия - Дон Трипп

– Ты ведь знаешь, что я и сам хочу, чтобы ты поехала, если это сделает тебя счастливой? – спрашивает он.

– Да, знаю.

– И знаешь, что я тебя люблю?

Я молчу.

Он вздыхает.

– Ты всегда уезжаешь.

– Я скоро вернусь.

Он ходит взад-вперед по спальне, берет булавку для галстука, кладет ее обратно, переходит к чему-то еще.

– Полежи со мной, – прошу я.

Он поднимает голову, на лице печаль. Эта заминка разрывает мне сердце. На секунду я почти поверила, что если останусь, то смогу удержать его рядом с собой и все исправить, изменить – наверняка найдется какое-то место, какой-то способ смыть все это с нас и оказаться снова в нашей маленькой студии на 59-й улице с узкой кроватью и небесным светом, и оранжевым полом, и солнцем, льющимся внутрь, в том времени, когда были только мы вдвоем и нам было так хорошо вместе, когда тела наши были исполнены света и чистого бесхитростного желания, когда я была его миром, а он – моим.

– Полежи со мной, – снова говорю я, и он ложится, ни слова не произнеся, и я его обнимаю. Я целую его веки, такие гладкие под моими губами, точно ракушки.

Двадцать седьмого апреля мы с Бек садимся в экспресс «Двадцатый век лимитед». Я не в силах смотреть, как Стиглиц уходит прочь по платформе.

Река убегает в холмы, холмы накладываются друг на друга, и вот уже плоскость, ничто. Поезд мчит вперед, и Бек рядом со мной засыпает, я смотрю на ее серебристые волосы, на лицо с глубокими короткими морщинками, которые начали формироваться у нее между бровей.

Перед нашим отъездом они с Полом стояли на платформе на некотором расстоянии от нас, достаточно далеко, чтобы мы не слышали их голосов. Они спорили, и было видно, что ссора ужасная. Он что-то говорил ей, я видела, как поникает ее лицо, и понимала, глядя на них, что их браку конец.

Стиглиц тоже это понимал.

– Долго не протянут, да? – сказал он мне.

– Да.

– Но их брак всегда был обречен, ты так не думаешь?

– Не знаю, можно ли так говорить, пока брак еще не окончен.

Он покачал головой.

– Если внимательно посмотреть на них, то все становится ясно. Ей всегда недоставало цели в жизни, ему – убежденности и веры. Это всегда было его слабое место. С его-то талантом – а я голову дам на отсечение, он талантлив – ему так и не хватило решимости этот талант протолкнуть.

– Возможно, – проговорила я чуть слышно.

– Я так люблю тебя, Джорджия, – сказал он, пока мы стояли на платформе, он обнимал меня за талию, и мы оба смотрели на них так, будто они – незнакомцы, будто они – не мы сами.

Я дышу на оконное стекло вагона. В облачке дыхания мое лицо на стекле размывается. Я стираю его рукой, когда мы проезжаем мимо цветущих слив, персиковых деревьев и других, их соседей, чьи ветви пока обнажены; повсюду сияет юная зелень, вдали виднеются горы, очень серые. Поезд гремит, и у меня щемит сердце. Какой бесконечной была когда-то страсть, которую мы друг к другу испытывали и которая до сих пор иногда набрасывается на меня, будто запах, так остро, что я чувствую: я бы бросилась в грохочущую тьму, будь у меня уверенность в том, что это поможет мне остаться с ним, снова свяжет нас вместе так крепко, как мы были связаны когда-то.

Вот и сейчас она накидывается на меня, наша прежняя жизнь, разобранная на кусочки, которые не соединить вместе, – как воспоминание о стране, по которой когда-то мы мчались на безумной скорости.

Часть пятая

I

Едва двери поезда открываются в Санта-Фе, я сразу это ощущаю. Острое покалывание воздуха на коже, аромат шалфея и пиний. Кажется, куда ни глянь, повсюду – ослепительная пустота.

Мы не говорили Мэйбл, что точно приедем, и, когда я предлагаю сообщить ей сейчас, Бек колеблется.

– Нет, – говорит она, по своему обыкновению надувшись как маленькая девочка. – Я хочу, чтобы ты была только со мной.

Для такой бескрайней страны новости здесь перемещаются поразительно быстро. Спустя несколько дней мы садимся в автобус и едем смотреть танец зерна в индейское поселение Сан-Фелипе-пуэбло. Там-то нас и находит Мэйбл. Когда-то она была хозяйкой скандально известных вечеров в Гринвич-Виллидж и подвижницей авангарда, а потом все бросила и уехала в Таос, где влюбилась в то, что потом станет называть своей странной и милой страной. Сейчас она перешла уже к четвертому мужу, индейцу по имени Тони, и живут они в своем поместье, в огромном доме, который она выстроила посреди бескрайнего простора из местного кирпича-сырца. Летом она привозит сюда философов, художников и писателей, чтобы слегка оживить унылое однообразие этого места.

Она коренастая и немного напоминает быка, но совершенно неотразимая благодаря пронзительному взгляду и коротко остриженным черным волосам. Она удивлена, что мы приехали в Таос, не предупредив ее, и окончательно выбита из колеи, когда осознает, что мы не собираемся у нее останавливаться. Поскольку Мэйбл из тех, кто любит ставить перед собой трудновыполнимые задачи, она намеревается убедить нас в том, что ее дом «Лос Гайос», как мы наверняка слышали, – такое место, какого мы больше нигде не увидим. Огороженная территория площадью двенадцать акров с видом на столовые горы. Головокружительный вид. Говоря это, она смотрит на меня: «Там есть студия, где вы могли бы писать, окно выходит прямо на горы».

Она восхитительна, и (к огорчению Бек, а к моей радости), похоже, нам не остается ничего другого, кроме как последовать за ней.

Ее муж Тони приезжает за нами на следующее утро в компании еще одного индейца, и они везут нас семьдесят пять миль из Санта-Фе в Таос. Я сижу на пассажирском сиденье рядом с ним. Он почти всю дорогу молчит. Он – человек, рожденный здешним пейзажем: сильный, с длинным носом. Мэйбл рассказывала нам, что он предпочитает штаны из оленьей кожи, но сейчас на нем голубой свитер, обычные желто-коричневые штаны и черные ботинки. Он не умеет ни читать, ни писать и учиться отказывается. Когда они поженились, Мэйбл стала писать его имя на английский манер в невнятной попытке его приручить.

– Да они дерутся как коты, – рассказывала мне леди Бретт. – Вечно разругаются, он встанет и бегом из «Лос Гайос» – к себе в пуэбло, а Мэйбл с ума сходит от ревности и страха, что он не вернется.

Машина скользит по узким поворотам вдоль берега реки. В лесу, вдали от дороги, между деревьев разбросаны заплатки из