Джорджия - Дон Трипп

не наткнемся на место, где хочется остановиться. Мы купаемся в оросительных каналах и лежим голыми на солнце, на твердой сухой поверхности пустыни. Руки у меня темнеют, нос от загара шелушится.

По вечерам после ужина в Большом доме мы играем в карты, пьем ликер, а потом идем через поле к своему домику. Иногда, выпив лишнего, Бек рассказывает о своих проблемах с Полом, о том, что, наверное, они не справятся. Она говорит и говорит, пока не доводит саму себя до слез, и я сижу с ней рядом на полу, обняв ее за плечи.

Когда-нибудь, говорю я ей, тяжесть, которую ты сейчас ощущаешь, покажется тебе такой неважной. Как цветок, который распустился однажды, очень давно, так давно, что ты уже и не помнишь его аромата.

Я крепко обнимаю ее, и вскоре дыхание ее становится спокойным, она роняет голову, и лицо у нее такое милое и доверчивое, будто лицо ребенка.

Она спит, а я лежу без сна. Я чувствую, что дом пуст, и эта пустота звенит. Будто что-то покалывает под кожей. И впервые за дюжину лет меня осеняет, что, возможно, Стиглиц – это не моя жизнь, а лишь отступление от нее.

II

Проходят дни, и накал в его письмах как будто возрастает. Чем больше радости я вкладываю в свои послания, тем мрачнее становятся его. Здание, в котором он снимал «Комнату», продали. Ему придется искать новое пространство. Все картины и фотографии он перевез на хранение на склад. Мое отсутствие уже глубоко пустило корни. Он собирает вещи, чтобы перебраться на озеро, но боится ехать туда без меня. Беспокойно, слишком беспокойно. Пытается спать, но не может. Волнуется. Ничего не может поделать, пишет он, волнуется из-за того, в каком состоянии я уехала, в каком состоянии были наши отношения. Волнуется из-за того, что я, похоже, не знаю – что, похоже, так и не смогла до сих пор понять, – как много значу для него.

Вчера не получил от тебя письма. У тебя все хорошо, моя милая дикарка? Когда от тебя не приходит писем, у меня мозг распадается на части от страха, что с тобой случилось что-нибудь ужасное.

Я складываю письма аккуратной кучкой и пишу ему ответ на почтовой бумаге Мэйбл. Такая бумага стопками лежит на каждом столе дома. Изображение «Лос Гайос» занимает почти полстраницы, так что для письма остается лишь половина пространства. Я слежу за тем, чтобы писать ему раз в день.

– Ты ужасно ответственная жена, – с насмешкой произносит Бек.

– Чем больше он волнуется, тем больше мне потом хлопот, – говорю я с улыбкой.

– Все у него будет хорошо, – говорит Бек. – С ними всегда все хорошо. Только зря наводят суету.

– Если я задолжала ему письмо, самое простое – написать его. Иначе оно потом висит у меня над душой.

– А ты не позволяй ему висеть у тебя над душой, – говорит она, явно понимая в моей жизни больше, чем в своей собственной. Я ей на это не указываю. – Давай я ему напишу. Скажу, что у тебя все прекрасно – как никогда раньше.

– Нет, такого не пиши. Тогда он начнет волноваться уже по другому поводу.

– Тогда я напишу, что ты – само спокойствие и с самого приезда у тебя ни разу ничего не болело.

– Только о вождении ничего не пиши, – прошу я.

– Не буду. Об этом сама напишешь.

Мы едем на «Привете» в пустыню, я нахожу место, которое мне нравится. Бродим туда-сюда, подбираем с земли разные вещи – кости, камни, обломки ракушек. Мы очень далеко, во многих милях от дома, и в тот день я нахожу первый коровий череп. Сияющая белизна. Я ощупываю его руками, чтобы почувствовать форму, просовываю пальцы в пустые глазницы. Бек стоит рядом со мной на коленях.

– Потрогай, – говорю я ей.

Она опасливо дотрагивается до кости пальцами. Отдергивает руку, и я смеюсь.

– Тебе не кажется иногда, что наша жизнь ничего не значит? – спрашивает она, когда мы идем обратно к машине. Я прижимаю череп к груди.

– Ты про это?

– Тут все кажется таким старым, древним, – говорит она. – Как будто было здесь вечно. Из-за этого все, что я делаю, ощущается таким бессмысленным.

По обе стороны от нас тянется шалфей, сияет серебром, будто море.

– А мне нравится это чувство, – говорю я.

Она бросает на меня взгляд, коротко вздыхает и больше уже до самой машины ничего не говорит. Я разбираю найденные вещи по кучкам: то, что надо будет выбросить, и то, что я возьму с собой в «Лос Гайос». Потом мы раскладываем предметы и начинаем делать наброски. Бек выдерживает час, иногда чуть больше, но ее порывы непредсказуемы. Она рисует импульсивно, наскоками, а потом начинает сомневаться. Кладет карандаш и ложится на землю рядом со мной, прикрыв от солнца локтем глаза, пока я продолжаю работать. Она лежит очень красивая, пепельные волосы рассыпаны по земле. Я вижу, как слегка натянута блузка там, где поднимается грудь, вижу тень от проступающего сквозь хлопок соска. Продолжаю работать.

– Жарко, – говорит она. – Неужели тебе не хочется прилечь на солнышке?

– Я еще не закончила, – отвечаю я.

Несколько минут спустя она раздраженно фыркает, раздевается и снова ложится. Через некоторое время я заканчиваю набросок, складываю свои вещи и ложусь рядом с ней.

– Здесь так хорошо, – говорит она с шаловливой улыбкой.

Теперь, когда я наконец перестала работать, вид у нее более счастливый. Ее тело прекрасно. Я вспоминаю ее фотографии, которые он сделал, те, на которых она лежит под самой поверхностью озера. Когда я вижу ее лежащей рядом со мной в солнечных лучах, вижу магию этих длинных рук и ног, я вижу ее так, как, должно быть, видел он. Ее тело само как искусство.

Я перевожу наброски в цвет. Снова играю с акварелью и наслаждаюсь ею – тем, как свободна вода и как цвет всегда немного отдан на милость того, что вздумается делать воде. Мне нравится, что она настраивает на непредсказуемость, которая существует в природе.

Студия начинает заполняться моими картинами. В углу растет гора выбеленных костей. Время от времени я поднимаю с пола одну из них. Ее белизна сияет в моей руке, текучая и прохладная.

Мы с Бек ходим гулять за морада[22] в сторону креста пенитентес[23], стоящего среди холмов. Вечерний воздух так чист, что кажется, в нем слышен звон. Крест встает впереди, большой и черный, неумолимый на фоне неукротимого сияющего неба. Однажды в детстве на католической мессе, куда меня отвел отец, я увидела в рисунке из пятен света на полу Бога, и пока