Джорджия - Дон Трипп

и абсолютно сосредоточен, когда мое уединение ничем не прерывалось. Я не смогла бы жить в повседневности разбитых коленок, обедов, которые надо готовить, постелей, которые надо стелить, и при этом находить уединение такого рода, и все же это осознание не уменьшает страстного моего томления по той жизни, которую я себе так и не выбрала.

Я встаю из-за стола и иду прочь от дома, прочь от письма и от мысли о ребенке, прочь от боли воспоминания о том, чего у меня никогда не будет. Я иду в даль, в яркость света, в истерзанную ветром скупую землю, которая ничего не дает взамен.

Позже в тот день я обнаруживаю Бек с книжкой на кровати. Увидев меня, она привстает.

– Что случилось? – спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

– Можно тебя попросить? – произношу я.

– О чем угодно.

Я достаю письмо, она садится рядом со мной на пол, и я читаю ей вслух. Я никогда еще этого не делала. Наши письма всегда были лишь для нас двоих. И это невероятно странное чувство – слышать, как его слова, произнесенные моим голосом, наполняют комнату.

Закончив, я смотрю на нее. Ее глаза опущены, она смотрит на коврик навахо, на котором мы сидим, на щеке у нее – тень от ресниц.

– Они все такие?

– Каждое особенное.

– Он всегда пишет так много о себе?

– Да.

Она молчит какое-то время, потом говорит:

– Я не знаю, что бы я сделала, если бы кто-нибудь написал мне такое. Наверное, я бы просто сидела, опустив руки, и ждала, пока этот человек придет – и тут же разодрала бы его в клочья.

Я складываю листок, заталкиваю его в конверт и убираю к остальным письмам. Мне как будто полегче. Словно теперь можно оставить мысль о ребенке в прошлом.

– Он пишет такие важные, глубокие вещи. – Она смотрит на меня, пристально вглядываясь мне в лицо. – Но ведь все это совершенно реально. Даже более реально, чем обычная жизнь. И в этом весь Стиглиц, правда?

Я киваю.

– Знаешь, – продолжает она, – я помню, как впервые его увидела, как он впервые по-настоящему со мной заговорил. Ощущение было такое, будто стоишь в солнечном луче. Со мной такого никогда прежде не бывало.

Я могла бы рассказать ей, что он из тех, кого привлекает все, в чем есть свобода. Он видит в людях не красоту, а то другое, ту важнейшую вещь, которая намного больше красоты. Жизнь – вот как можно назвать эту вещь, за неимением более точного слова. А еще он из тех, кто не позволяет вещам пребывать в том состоянии, в каком он их нашел.

Еще я могла бы рассказать ей, что когда ты художник, когда ты – человек, который может уйти в себя и пропадать там по несколько дней кряду, и кто-нибудь вдруг обещает тебе:

Я возьму на себя все мелочи, лишь бы ты могла рисовать.

Я найду нужные слова, чтобы сделать тебя звездой. Я сделаю тебя великой. Я заключу тебя в рамку, повешу и всем разъясню твое величие. Я всем расскажу, как нужно думать и чем восхищаться.

Точь-в-точь как я восхищаюсь тобой.

Каким соблазнительным может оказаться огонь такого обещания, такой мужчина. Особенно если ты точно знаешь, что он говорит правду, когда пишет: «Я стану любить тебя безраздельно, до скончания времен, так, как никто и никогда не любил ни одной женщины». И какою бы ложью это временами ни казалось, сам-то он в это верит, а значит, это неопровержимо. Эта истина – больше, чем правда.

Бек уезжает раньше. У нее больна мать, надо возвращаться в Нью-Йорк, чтобы за ней ухаживать. Провожая ее на поезд, я обнимаю ее – и отпускаю.

Вместе с Тони и еще несколькими людьми я еду верхом на ранчо «Кайова» навестить леди Бретт. Лошадям требуются новые подковы, поэтому мы выезжаем поздно, и в дороге нас застает гроза. Мы едем стройной вереницей, в желтых плащах, и дождь то нагоняет нас, то отступает, пока наконец мы не добираемся до сухого места на холме под соснами, куда затаскиваем спальные мешки и палатки и разбиваем лагерь.

Дом леди Бретт – сумасшедший дом: бурундуки догрызают ее кровать, туалетная бумага в деревянном сортире под открытым небом подвешена на проволоке. Во всем такой беспорядок, но все это просто идеально подходит Бретт. Мне доставляет невыразимую радость видеть, как здорово женщина может вписываться в собственную безумно-неряшливую жизнь. Мы едем дальше, в Алькальде – на ранчо поэта Мэри Гарленд. Здесь тишина совершеннее, чем у Мэйбл. Можно бродить часами и ни разу никого не встретить. И холмы тут другие. Они будто из песка и меняются от прикосновения ветра. Ничто не стоит на месте.

Мы едем на северо-запад к Гранд-каньону. Нас пятеро, и мы берем у Гарленд две машины – «Роллс-Ройс» и «Паккард». На обеих машинах опущен верх, и в дороге нас обвевает ветром. Мы выезжаем в восемь утра, едем весь день, от тропы Брайт-Энджел, где солнце встает лишь для одного каньона, и дальше по мягким серым холмам, которым на смену приходят рыжие скалы. Дождь разбил дороги. Мне нравится их крутизна и опасность. Мы на несколько дней пропадаем в здешних краях: почты тут ни отправить, ни получить. Я заранее шлю ему телеграмму: «Завтра направляемся в Навахо. Телеграфирую, когда смогу. Возможно, несколько дней».

Посылаю и тут же испытываю укол печали, будто что-то отрезала, и дальше – приятно и легко до исступления.

Когда мы возвращаемся, в «Лос Гайос» все стоят на ушах. Жуткая история. Во всех газетах о ней написали, и уже несколько дней все только об этом и говорят. Человек, которого Мэйбл очень хорошо знала, был найден с пробитой головой, которую обгрызли две его сторожевые собаки.

Меня дожидаются письма с озера Джордж. Он уже несколько дней не получал от меня вестей и впал в отчаяние. Пишет, что бродит по дому точно призрак, по ночам не ложится, меряет шагами комнату. Боится, что я не вернусь. «Озеро без тебя необитаемо. Лишено смысла».

Он начал уничтожать свои фотоматериалы: негативы, отпечатки, фотографии Китти, изображения Венеции, «291». Говорит, что это хорошо. Что так он обретает ясность. Очищается. «Я понял, что существуют вещи, которые стоит хранить. Таких вещей немного. А от прочего надо избавляться». Он разводит костры из писем, отпечатков, журналов, хлама всех сортов. Забрасывает все это в огонь и смотрит, как горит прошлое, ночное небо наполняет резкий запах палладия, глаза у него становятся красными от дыма, и даже наутро эту ужасающую красноту ничем не убрать.

Он вкладывает в письма ко мне маленькие обрезки. В прошлый