Джорджия - Дон Трипп

– Вот она, – говорит он. – Наша звезда. Самая яркая и сильная над дорогой, ведущей к пастбищу, просто висит там в небе и без устали сияет, обжигающая, будто юный белый цветок.

Ночью мы лежим в постели вместе, наши пальцы переплетены. Он спит, а я вспоминаю, как он держал меня над собой, сжимая мне ладонями ребра, когда мы впервые были вместе в нашей комнатке размером с обувную коробку. Я любила это и всегда буду любить – то, как он сжимал в ладонях мое лицо, его прикосновение, которое говорило: ты не похожа ни на что, что случалось в мире прежде, и ты – моя.

Я заполняю стены своими новыми картинами. Чтобы они были здесь, когда я уеду, чтобы напоминали ему обо мне.

IV

После трех месяцев отсутствия я возвращаюсь в сентябре и привожу с собой более тридцати работ – пейзажи, кресты, цветы.

«Каждый день был наполнен цветом», – говорю я ему, когда как-то вечером мы смотрим на мои работы и его рука обнимает меня за плечи. Мы сидим вместе на кушетке и листаем страницы альбома для набросков, который я заполнила рисунками ирисов и фрезий, дерева рядом с озером Бэр и множеством скетчей холмов.

Я рассказываю ему, как однажды, когда ехала на машине через поля шалфея и наблюдала за тем, как меняется небо, в нем вдруг выстроились низкой линией грозовые тучи и побежали наперегонки друг с другом.

– А я наперегонки с грозой мчалась до самого дома, – говорю я.

– И как, обошла ее?

– Почти.

Он смеется.

– Альфред, там после дождя деревья становятся огромными, черными и мягкими. Тебе обязательно нужно в следующий раз поехать со мной.

– Разве деревья не везде так выглядят после дождя?

Я качаю головой.

– Там это по-другому. Там все по-другому.

Я показываю ему картины, которые написала на озере Бэр. Мне нравилось, что длинная чистая линия света, отражаясь в озере, придавала ему ощущение твердости. Горы поднимались и опускались, словно волны вокруг него. А на хребте лежал снег.

– Я нашла там мертвое серебряное дерево, гигантское, – рассказываю я Стиглицу. – Оно упало поперек другого. Я забралась на него, уселась поудобнее и положила ноги в изгиб одной из ветвей. Очень странное место для сидения, – говорю я со смехом. – Но в самый раз для очень странной женщины вроде меня.

И, говоря это, я понимаю, что, сколько бы плохого ни происходило между нами за последние годы, он – единственный человек, которому я могу объяснить такое.

Он фотографирует меня завернутой в черно-белое полосатое одеяло навахо, а потом – в раме окна моей лачуги, с черепом коровы, который я привезла с собой, я держу его, обхватив коровью челюсть пальцами.

Он не забросил свои летные тренировки и на взятом в аренду аэроплане поднимает меня в небо. Мы парим над озером, давление ветра сотрясает корпус самолета, и через окно я высматриваю крошечный изгиб дороги, домики, такие маленькие на фоне разнообразных оттенков, которые различают холмы, леса и поля. Солнечный свет рассеивается по озеру внизу под нами, тень аэроплана вспахивает поверхность, и мы счастливы. Он – любящий, милый и спокойный, слушает мои истории и рассказывает, что читал Джорджа Сантаяну и что за неделю до моего возвращения на три очка увеличил собственный рекорд в мини-гольфе.

Очередная осень на озере, похожая на все прежние. Я пишу. Он делает пробные отпечатки фотографий. Мы собираем вещи, чтобы возвращаться в город.

За день до отъезда я нахожу письмо. От племянницы Элизабет, которая всегда была его надежным доверенным лицом, любимому дяде Альфреду. «Не забудь переадресовать письма миссис Н. нам, когда почувствуешь, что пришло время… Мы станем их аккуратно сберегать для тебя – до тех пор, пока ты не придумаешь выход из этой запутанной ситуации».

Я ощущаю хлопок, темный, неясный.

Элизабет говорила мне, как он был раздавлен прошлым летом, когда я уехала, как смертельно боялся, что навсегда меня потеряет, как пытался унять отчаяние, пересказывая мне старую историю нашего знакомства – историю нашей предрешенной страсти. Она рассказывала мне, как он признавался ей, что, когда меня не было на озере, он не мог избавиться от чувства, что все знакомое вывернуто наизнанку и превращено в сущий ад.

И все это время Элизабет хранила его секрет, берегла его письма к миссис Норман, чтобы я их не обнаружила. Все это время то, другое – интрижка, их роман – продолжалось.

Как он высокомерен: говорит, что некоторые письма хочет сохранить, чтобы сберечь для потомков, библиотеки или музея, хотя прошлым летом многое сжег, пока меня не было. Жаль, что он тогда не догадался сжечь это письмо – насколько было бы теперь лучше.

Я подумываю пойти наверх в спальню, где он отдыхает, и спросить, что же там в этих письмах, раз они стоят такой лжи. Он станет все отрицать или обвинит во всем меня. Если ему хочется возиться в подобной грязи, я в этом участвовать не стану.

Я сворачиваю письмо и убираю обратно к остальным – туда, где нашла. И задвигаю ящик.

V

Я по-прежнему играю хозяйку дома, когда мы принимаем гостей в «Шелтоне», но начала вращаться в кругу новых друзей, включая художников, с которыми познакомилась в Таосе. Когда Клаудия и Ида свободны по вечерам, я ужинаю с ними. Хожу на концерты и поэтические салоны с тремя сестрами Стеттхаймер: Этти – писательница в парче и рыжих париках, Флорин – художница, Кэрри – элегантная дизайнер кукольных домиков, которая затевает роскошные пиры и они всегда затягиваются до глубокой ночи. Ее скандально известный «суп с перьями» – настоящий писк моды.

В «Американское место» я езжу только для того, чтобы развесить картины для выставок. Больше там почти не бываю. Для своей январской выставки я отбираю абстрактные картины, глиняные церкви, седые песчаные холмы, рыжие пейзажи позади Абикиу и подмешиваю к ним ариземы.

– На этот раз я еду в Нью-Мексико на два месяца раньше, – говорю я ему. – Поеду в апреле.

– Но здесь слишком много дел, – сетует он.

– Сделаю все до отъезда.

Он не отвечает. Он хочет, чтобы я разобрала все работы его художников, которые хранятся на складе, чтобы определить, что должно остаться на складе, что отправится в «Место», а что нужно будет вернуть художникам. Я пять долгих дней работаю на складе, и наконец дело сделано.

В ту весну я арендую домик на ранчо Мэри Гарленд в Алькальде – с видом на равнину в направлении пыльных синих силуэтов гор Джемез под ослепительно сверкающим небом. Не проходит и недели, как я снова обретаю