Джорджия - Дон Трипп

class="p1">Его лицо озаряется внезапным гневом, но тут он видит, что я говорю это не для того, чтобы устроить ссору, а просто потому, что для меня что-то закончилось, и я не уступлю, – и глаза его остывают.

– Можешь взять один из других портретов, – говорю я. – Тот, где я с одеялом навахо. Он хороший. А обнаженные – не надо.

Его выставка начинается пятнадцатого февраля. Он не выставлял своих работ с 1925 года. Всего тут сто двадцать семь фотографий, обзор сорока лет творчества. Объявление, написанное от руки, гордо заявляет, что галерея будет работать круглосуточно.

В главном зале – семнадцать фотографий из серии старого Нью-Йорка: ранние снимки, похожие на сон, элегические, канонические его изображения – «Терминал», «Пятая авеню зимой», «Флэтайрон», сделанные примерно на рубеже смены веков, когда город еще сохранял свой романтический дух, ныне уже исчезнувший. Есть тут и новая серия – фотографии, снятые из окна отеля, на которых зафиксированы изменения горизонта Мидтауна. Искусный, но едкий вердикт тому, во что превратился город. Старые здания съеживаются рядом с новыми, бездушно возносящимися ввысь.

Во втором зале его «Эквиваленты» – фотографии облаков, пейзажи озера Джордж и две фотографии Дороти Норман. В последнем зале – остальные портреты: Марин, Демут, Андерсон, Розенфельд, я.

Однажды в конце февраля, когда они с Розенфельдом идут вдвоем на «Тристана и Изольду» Вагнера, он спрашивает, не смогу ли я присмотреть за галереей, пока его не будет.

В промежутке затишья, пока нет посетителей, я брожу по залам и рассматриваю каждый снимок. Четкий фокус серебряных тонов на новой фотобумаге контрастирует с плавными переходами теней в его ранних художественных работах. Но какая же пронзительная красота. В них во всех. Такая ясность ощущения, линии, тона. Как будто бы уловлено дыхание. Правда жизни – так мы с ним раньше это называли.

В галерее пусто. Я одна в этом месте, которое мне не принадлежит. Двери из матового стекла закрыты, неподвижны, и мне становится очень грустно – не от одиночества, а от того, как сильно я верила когда-то в то, чем может стать комната вроде этой.

Человек он просто невыносимый. Капризный, эгоистичный, с замашками манипулятора. Но в то же время он – вот это. Я перехожу от снимка к снимку, и меня бросает в дрожь от того, что я чувствую. От необъяснимо запредельной, магической силы его искусства. От того, как ему удается в одном простом кадре превратить траву в воду, воду – в древесную кору, стену здания – в солнечный свет. Как он рассказывает о нас, небезупречных и невечных, с помощью облака или капли дождя. Вот что меня к нему притянуло. Вот что я всегда любила – то, что он умел разглядеть в каждом предмете и как безоговорочно верил в искусство. И даже теперь, когда между нами столько всего уничтожено, это остается.

В тот вечер после ужина я пишу Мэри Гарленд, чтобы сообщить, что в этом году планирую приехать в Нью-Мексико пораньше. Я спрашиваю, не знает ли она кого-то, кто сдавал бы дом к северо-западу от Алькальде, поближе к Абикиу.

Заклеиваю конверт и кладу его к прочей почте, приготовленной к отправке.

IX

За две недели до моего запланированного отъезда в Нью-Мексико ко мне обращается известный дизайнер Дональд Дески. Он спрашивает, не возьмусь ли я расписать стену в дамской комнате на втором этаже нового Радио-сити-мюзик-холла в Рокфеллер-центре. Он видел мой триптих «Манхэттен» на майской выставке в новом Музее современного искусства и поговорил с архитектором проекта. У них есть ощущение, что мое направление подойдет идеально. Внутренние пространства и фойе здания они планируют использовать для выставок актуального искусства.

Я заинтригована. Мне всегда хотелось написать полотно, которое заполнило бы все помещение целиком. Я говорю Дески, что с интересом узнала бы подробности. Он переключает меня на агента Эдит Холперт, чтобы дальше со мной общалась она. Он прекрасно знает, кому переходит дорогу, и очень кстати решил обойти Стиглица и договориться со мной напрямую. За обедом Эдит говорит мне, что Дески в восторге от того, что я размышляю над его предложением, – и как идеально впишутся в пространство дамской комнаты мои гигантские цветы.

Когда я упоминаю об этом в разговоре со Стиглицем, он недоволен. Он презирает фрески. Называет их мексиканской болезнью, и к тому же он так до сих пор и не простил музею того, что прошлой осенью они провели персональную выставку Диего Риверы.

– А кроме того, – говорит он, – было бы ошибкой сотрудничать с Радио-сити.

– Я уже согласилась.

– Только на словах.

– Я свое слово держу, – говорю я.

– Не знаю, на что ты подписываешься, соглашаясь на такой заказ. Например, когда ты планируешь расписывать эту уборную?

– Летом.

– А как же твоя поездка?

– Останусь и буду работать над этим заказом – уеду, когда закончу.

– А если строительство до лета не закончится?

– Значит, осенью.

– В те же недели, когда будешь писать для выставки в галерее?

Я молчу. Он развязывает войну.

– Промышленный дизайн и искусство – это разные вещи, Джорджия. У тебя и у них разные цели.

– Это проект, которым мне интересно заняться.

– И сколько они обещают заплатить?

– Это еще окончательно не утверждено. – Ответ неверный, я понимаю это, едва слова слетают с языка.

– Какую сумму вы обсуждали?

– Всем художникам, которые будут в этом участвовать, заплатят одинаково.

– Какая сумма?

Я встречаюсь с ним глазами.

– Полторы тысячи.

Он фыркает.

– Уму непостижимо!

– Стиглиц, я хочу взяться за этот проект.

– Ты художница. Художница подобных решений принимать не может. Ценность твоего искусства определяется спросом на твои картины.

Я чувствую, как все вокруг рушится. Эта его раздражающая логика.

– Джорджия, я работаю не покладая рук, неустанно – ради того, чтобы повышать стоимость твоего искусства. Я не продам ни одной картины дешевле, чем она стоит. Я наконец позволил Уитни[25] купить один из твоих холстов почти за пять тысяч долларов, а ты взяла и согласилась расписывать целую комнату меньше чем за треть этой суммы.

– Я же сказала, сумма еще окончательно не утверждена.

– И ты наивно полагаешь, что они назвали тебе сумму, ты дала согласие и после этого они решат эту сумму повысить? – презрение в его голосе кажется осязаемым.

Я смотрю ему в глаза.

– Я возьмусь за эту работу.

– Я против.

– Это не важно, – спокойно говорю я. – Потому что я теперь все понимаю. Дело ведь не в том, какое решение я приняла, да, Стиглиц? Дело в том, что я приняла это решение без тебя.

Он разворачивается и выходит из комнаты. Всё. Разговор окончен. И я впервые вдруг думаю о том, что, возможно, допустила ошибку. Не в том, что сейчас сказала,