Джорджия - Дон Трипп

почувствовала или сделала, – а в том, на что решилась много лет назад. Где бы я была теперь, если бы не шагнула в жаркий огонь той комнаты размером с обувную коробку? Если бы не приехала тогда к нему, кем бы я стала?

В июне я еду на озеро открывать дом после зимы. Радио-сити мы не обсуждаем. Но он вслух обсуждает с Элизабет и Розенфельд «эту историю с фресками».

Однажды ночью мне снится мать – я резко просыпаюсь, меня наполняет ощущение ее присутствия, страстное желание, которое я когда-то испытывала: чтобы она сбросила оковы суровости, чтобы полюбила меня, чтобы меня заметила. Красивая. Одно-единственное слово дрожит в предутреннем полусвете. Ты красивая. Слова, которых она так и не произнесла.

Я выбираюсь из постели и иду вниз. Стиглиц уже встал, готовит себе какао. Мы почти не говорим. Я завариваю чай. Он настаивается, коричневое струйками проникает в прозрачное.

– Молоко? – спрашивает он, кивая на бутылку.

– Нет, спасибо.

Он ставит бутылку обратно в холодильник и выходит.

В то утро я гуляю несколько часов подряд. Иду прямо и быстро, на подъеме в гору ноги горят, через высокую траву пробираюсь в тень. В груди глубокая и острая тоска. Никак не удается выбросить из головы лицо матери, пристальный взгляд ее темных глаз, ее непрожитую жизнь.

Я страшно устала, под глазами тяжелые темные круги. О дамской комнате по-прежнему никаких вестей. Ощущение, будто время изрезано на куски. Одно сплошное ожидание. Впустую потраченное лето.

– Ты похудела, Джорджия, – замечает Розенфельд однажды вечером, когда мы все читаем в гостиной после ужина. – Ты не заболела?

Я улыбаюсь ему.

– Все пойдет на лад, как только осень забурлит.

– Это все Радио-сити, – встревает Стиглиц. – Измотали ей нервы.

– Дело не в этом, Альфред.

– А я с самого начала знал, что так будет.

– Я не хочу об этом говорить.

– Тебе надо изменить решение.

– Нет.

– Ты не представляешь, во что ввязываешься.

И тут я не выдерживаю. Слова вырываются сами собой:

– Стиглиц, ты думаешь, ты знаешь, что для меня хорошо, – и всегда думал, что тебе решать, что мне можно делать и что мне нужно делать, и каждый раз, когда мне хотелось чего-то другого или я вдруг отправлялась куда-то без тебя, ты обязательно выискивал возможность вернуть меня обратно под свой каблук и придавить меня к земле. Радио-сити – это работа, которую я хочу сделать. Это работа, которую я могу сделать. Краска на холсте. Всего-то! И я хочу, чтобы ты в это не вмешивался, иначе я сяду на этот чертов поезд в западном направлении – без обратного билета.

Он ничего не говорит в ответ. Совсем ничего. И другие – тоже. Он только опускает глаза и качает головой. Я бросаю взгляд на Розенфельда, у него красное лицо, вечно печальные глаза, только все это сейчас как будто растекается.

– Прости, Толстяк, – говорю я, поднимаюсь к себе в спальню и закрываю за собой дверь.

В сентябре я звоню Дески и договариваюсь о встрече, чтобы обсудить условия договора. Еду в Нью-Йорк. Мы осматриваем дамскую комнату. Строительство сильно выбивается из графика, повсюду до сих пор леса.

– Непросто будет расписывать комнату, которая еще не достроена, – говорю я.

– Уверяю вас, что тут все совсем скоро закончат, мисс О’Кифф.

– Когда конкретно?

– К концу месяца.

– Этого месяца?

– Да.

Мы спорим из-за холста. Он плохо разбирается в искусстве и хочет, чтобы я рисовала сразу на штукатурке. Я отказываюсь и объясняю, что мне нужно, чтобы к стенам и к сводчатому куполу потолка прикрепили холст.

– Это будет трудно, – говорит он, – учитывая все изгибы помещения и зеркала. Тут будет восемь круглых зеркал.

– Мистер Дески, определитесь, вам нужен коммерческий проект или художественный. Существуют дюжины художников, имеющих навык рисования рекламных щитов, если вам нужно это, но если вы хотите работать со мной, то сделать придется по-моему. Мне необходима правильная поверхность. Это должен быть холст, и он должен тянуться по всему помещению, чтобы не прерывалась перспектива.

– Вы точно знаете, чего хотите, – говорит он. – Я впечатлен. Что ж, мисс О’Кифф, хорошо, мы с нетерпением ждем вашей росписи на этих стенах. Я позабочусь о том, чтобы холст был натянут так, как вы считаете нужным.

Мы возвращаемся к нему в кабинет, чтобы обговорить условия договора.

– Я беспокоюсь о сроках, – говорю я.

– Я слышал, вы быстро работаете.

– Но если комната не будет готова…

– Будет.

– Хорошо.

– Мы бы хотели, чтобы вы закончили работу к первому ноября.

– Я закончу работу при условии, что помещение будет готово к концу этого месяца. Мне потребуется четыре недели. Для натягивания холста штукатурка должна быть совершенно сухой, а сам холст – идеально гладкий.

– Не сомневайтесь, все будет сделано как надо.

– Вот и отлично.

– Какое удовольствие работать с вами, мисс О’Кифф.

Мы оба знаем, чего он недоговаривает – что со Стиглицем работать далеко не так приятно. Я подписываю контракт и подталкиваю к нему по столу. Я понимаю, что должна быть осторожна. Сроки очень жесткие. Проект – масштабный. Работать предстоит против воли Стиглица. Но перед моим мысленным взором уже стоит дамская комната в завершенном виде – изогнутые углы потолка, огромные цветы, распустившиеся на стенах.

– Что ж, замечательно, – говорит Дески. – Дело сделано!

Мы жмем друг другу руки.

Дело сделано.

Когда я возвращаюсь на озеро и рассказываю Стиглицу, что контракт подписан, он приходит в ярость. Ярость становится еще безудержнее, когда я признаюсь, на каких условиях согласилась работать. Только Розенфельду – милому Толстяку – удается немного его унять, напомнив добрым голосом, что теперь, когда договор подписан, нет смысла его оспаривать.

– А кроме того, – говорит Розенфельд, – я слышал, что фрески для мужской комнаты делает Стюарт Дэвис.

Эти его слова остужают пыл Стиглица. Дэвис – художник Ашканской школы[26]. В наш круг он никогда не входил, но его кубистические пейзажи очень смелы. И хотя его дерзкая образность – бензоколонки и джаз – Стиглицу не по вкусу, никто не станет отрицать его мастерства.

– Дай Джорджии благословение на эту работу, – мягко просит Розенфельд. – Ты придумаешь, как все сделать правильно.

Я вдруг только сейчас осознаю, что Розенфельд, возможно, единственный человек в нашем мире, который всегда желал нам успеха. Даже теперь, когда я выжата как лимон интригами, которые плетутся у меня за спиной, и спорами из-за этой работы, появляется Розенфельд, который в свойственной ему спокойной манере утверждает, что все это еще может закончиться хорошо. Это придает мне сил.

Несколько дней Стиглиц гремит и грохочет, по-прежнему раздраженный, но в голове у него что-то сдвинулось. Я это чувствую. Он знает, что Розенфельд прав. Если он хочет продолжать управлять моей карьерой, лучше бы ему меня поддержать.