Джорджия - Дон Трипп

– Приведите его.

– Мистер Дески до двенадцати на встрече.

– Приведите его сюда.

Она поспешно уходит. Я продолжаю ходить по комнате. Теперь я вижу и ощущаю: эта комната – катастрофа, и все, что я сначала увидела, – лишь видимость. Никакой девственной чистоты тут нет. Ничего сухого, ясного и прекрасного. Ничего дерзкого, смелого и настоящего. Я вне себя от ярости. Опять это со мной происходит. Опять мне мешают, опять удерживают, опять со мной борется за власть какой-то наглый мужчина, чье самомнение и некомпетентность не имеет ничего общего с моим искусством. Кажется, все они объединились в каком-то сводящем с ума заговоре, чтобы выдвигать меня вперед, но все-таки не настолько, чтобы я смогла свергнуть их с пьедестала. Безумная мысль. Понимаю. И все же. У меня сжимаются кулаки. Тут я замечаю на полу светло-коричневое пятно. Наклоняюсь и провожу по нему пальцами. Керосин.

Какой бардак. Вся эта комната. Весь этот проект. И решение, которое я приняла. Полный провал.

Я собираю свои вещи, и тут входит Дески.

– Вы прикрепили холст на сырую штукатурку, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– Мисс О’Кифф, прошу вас.

Я продолжаю собираться: блокнот с набросками, уголь, краски, кисти, которые успела достать. Кладу их обратно в длинные ложбинки, у меня все аккуратно устроено. Ладони горят – стыд, разочарование и гнев ушли в пальцы.

– Мисс О’Кифф?

Я смотрю на него.

– Я не могу работать на этой поверхности.

– Мы все исправим.

Мне хочется засмеяться или отвесить ему пощечину.

– Я даю вам слово.

– Мистер Дески, – говорю я холодным тоном. – Я с самого начала сказала вам, что не буду работать в таких условиях. Вы поступили со мной нечестно и знаете это. Когда здесь положили штукатурку? Два дня назад? Три? Быстренько налепили холст и притащили керосиновый обогреватель, чтобы подсушить? Вы думаете, я настолько глупа?

– Все это можно исправить. Я вам обещаю. Мы сделаем как надо.

– Это невозможно исправить. Всю комнату нужно обдирать и оклеивать заново, и, даже если вы сделаете это к послезавтра, понадобится три недели на просушку.

– Мы продлим контракт.

Я слышу, как помощница ахает. В одном из противоположных углов огромный кусок холста начал провисать. Он, как во сне, медленно отклеивается от изгиба стены и, освободившись, повисает.

Я поворачиваюсь к Дески.

– Я не стану выполнять эту работу.

– Но у нас контракт.

– Я не буду этого делать.

Я покидаю комнату и выхожу на улицу. Сияние бетона, резкий черный блеск автомобилей – все кажется невыносимым, чересчур громким, мозг едва справляется.

В отеле я сообщаю Стиглицу, что работа окончена. Всё. Он победил. Затея с фресками оглушительно провалилась, как он провидчески и предсказывал: стены буквально разваливаются.

– Ну давай, скажи. Скажи: а я тебе говорил.

– Я не собираюсь этого делать, Джорджия. У меня и в мыслях не было.

Ложь. Я падаю на диван, обхватываю голову руками, нервы на пределе. Какой абсурд. Вообразить, будто это поможет мне что-то кому-то доказать, и дело вовсе не в том, что мне просто взбрело в голову, будто я очень хочу выполнить эту работу.

– Я завтра же все улажу, – говорит он. – Скажи мне, чего ты хочешь. Я все сделаю.

– Просто вытащи меня оттуда. Хватит. С меня хватит.

Я принимаюсь рыдать. Диванная подушка проминается – это он садится рядом. Мирная тяжесть его ладони у меня на спине. Становится трудно дышать. Я не хочу никакой его ладони.

– Я завтра все улажу, любовь моя.

Его голос ужасен, и нежен, и, разумеется, очень ласков, потому что все именно так, как ему нужно. Вот теперь он может любить меня – когда я без сил и разбита на сотню осколков, и он – в роли героя. Как отвратительно все обернулось. А ведь я просто хотела выполнить заказ.

X

Я не выхожу из дома. Никого не хочу видеть.

Никаких амбиций. Никаких душевных порывов. Только онемение чувств, которое будто накрыло меня колпаком и не отпускает. И ничего-то от меня не осталось после провала во всем.

Я думаю о Нью-Мексико – холмах, далях, просторе и небе. Мне нужно туда. Мне нужно быть там. Я никогда не ездила туда зимой. Я не знаю, кто там вообще бывает зимой, хотя кто-нибудь наверняка есть. Мне нужен план. Я мысленно составляю список. Написать Мэри Гарленд. Или Фриде Лоуренс. Позвонить леди Бретт. Мэйбл звонить нельзя: фиаско с Радио-сити – это из разряда тех сплетен, которые она обожает. Как она станет вытягивать из меня детали…

Просто поехать. Собраться. Найти поезд. Поехать на запад к Кэтрин. Побыть у нее несколько недель. И ехать дальше.

Мысли оборачиваются решимостью, но потом мне начинает казаться, что все это слишком сложно – все эти телодвижения, разговоры. Столько разных объяснений.

Я сшиваю и натягиваю холсты. Пытаюсь писать. Мне хочется одного – работы. Вернуться к тому, что я знаю. Хочется опять иметь свободу находиться одной в комнате. Я касаюсь кистью бумаги, но она просто скользит туда-сюда. Ни форм. Ни огня. Ничего.

Стиглиц дважды в день звонит из галереи в «Шелтон», чтобы меня проведать. Первый раз в десять. Второй в два.

Его голос в трубке убеждает меня писать.

– Ты сразу почувствуешь себя лучше, – говорит он.

– Я не чувствую вообще ничего.

– Ты сейчас такая хрупкая, да, моя дорогая?

«Ты так им всем говоришь? – думаю я. – Что я – хрупкая. Что история с Радио-сити меня совершенно раздавила. Что я – твоя дорогая, и все это такой стыд. Ублюдок». Это слово эхом звучит у меня в голове.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я, но голос мой звучит монотонно, и он это слышит.

– Джорджия, прошу тебя, попытайся не расклеиваться.

Этот совет представляется мне несколько бессмысленным, учитывая, в какой жизненной западне я сейчас оказалась.

Череп лошади, решаю я, просто потому что взгляд случайно падает на него как-то утром, когда я вешаю трубку. Я делаю несколько набросков, потом устанавливаю на мольберт в студии холст. Выдавливаю краски по отдельности на палитру, сажусь и жду. Я, кажется, не представляю, что дальше. В сравнении с красками на стеклянной палитре все выглядит серым. Пол, платье, туфли.

Я окунаю самый кончик кисти в синий. Хочу его испытать. Хочу, чтобы во мне снова зашевелился восторг от цвета. Кисточка плывет рядом с холстом. Где начать? Где начать? Мазок вот здесь, но в ту же секунду ясно – не то. Все, что я сделала, все, чему позволила случиться, все – не то. В этом загубленном мазке на холсте я вижу: нет никакой разницы. Что я делаю и чего не делаю. Куда еду. Я безнадежно далека от той девочки, которая была когда-то так полна страсти, что она сама собой