Джорджия - Дон Трипп

Ко мне в белую комнату приходят его письма. Повседневные мелочи и абстрактные рассуждения – роскошь, которую он может себе позволить. Я не отвечаю. Мне нечего сказать. Мне дали бумагу, и она лежит рядом невысокой аккуратной стопкой, молчаливо таращится на меня с прикроватного столика, а рядом с ней – ручка. Приходит Анита, и с ней Ида. Они приносят мне почитать книги и журналы. Мой разум слегка подтягивается, пока они здесь, но после их ухода снова слабеет. Я немного гуляю по коридору. Пишу Бек, но почерк в письмах чужой – корявый, слабый.

Через четыре недели я поправляюсь достаточно для того, чтобы врачи позволили ему десятиминутное посещение. Мы встречаемся как незнакомцы.

– Не хочешь присесть? – указываю я на кресло для посетителей. Мы подчеркнуто вежливы.

– Как ты? – спрашивает он.

Хуже вопроса и придумать было нельзя. Ему пора бы это знать.

– Что ты принес? – я киваю на плоский конверт у него под мышкой.

Оказывается, фотографии – с моей выставки, которая называется «Картины – новое и кое-что из старого». Есть мой цветок – слуховой рожок, изящный крест, сараи и ракушки.

Искусство на маленьком больничном столике между нами. Уж это-то мы точно умеем – настоящие профессионалы в этой спокойной, почти повседневной деятельности – с интересом изучать предметы искусства, каким бы безумным ни был мир вокруг нас. В конце концов, ведь именно это сначала нас объединило, а потом не раз спасало – если, конечно, это можно назвать спасением.

– Еда здесь вкусная, – говорю я. – Сегодня утром были яйца.

– Я хотел, чтобы ты увидела свою выставку.

Я касаюсь края фотографии.

– Думаю, тебе будет полезно на нее взглянуть, Джорджия.

– Да-да, я вижу. Спасибо, что подумал обо мне и принес это.

– Нет, я имею в виду, что тебе, по-моему, надо увидеть свои картины на стенах «Места».

В его голосе – та настойчивость, тот темный натиск, который я когда-то любила. Теперь он разрывает меня на части.

– Вряд ли меня отсюда выпустят, – осторожно говорю я. – Но я обсужу это с врачом, когда он придет.

– Я уже спросил, – говорит он.

– Ну еще бы, – чуть слышно произношу я.

– Он сказал, если ты захочешь… – Снова этот умоляющий взгляд. Я чувствую, как сердце замирает. Повсюду стены. – Прошу тебя, Джорджия. – Я замечаю неровную седую заплатку у него на подбородке – бритва пропустила местечко. – Пожалуйста, – повторяет он.

Конечно, я пойду. Мне бы следовало этого хотеть. Увидеть свои работы, выставку, которую он подготовил для меня. Так поступила бы хорошая жена, говорю я самой себе. Только я пойду не поэтому. Просто чтобы была ясность. Но сейчас спорить – это слишком большой труд.

Анита привозит меня в «Место». Стиглиц – в задней комнате, читает газету, пока рядом на столе сохнет письмо. Когда мы входим, он вскакивает на ноги, такой моложавый, бросается ко мне через комнату чуть ли не бегом. Я стараюсь не морщиться.

– Я так хотел, чтобы для тебя был солнечный свет, – говорит он и взмахивает рукой в сторону окна, за которым несутся облака. – Он был тут час назад, и я умолял, чтобы он остался. Но увы, – он улыбается.

Увы.

Пол вращается. Я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Он взял мою руку, крепко ее сжимает. Мне должно быть спокойно от его руки. Сил хватает только на двадцать минут. Даже это по ощущениям слишком долго. Я замечаю, что в «Месте», кроме нас, никого нет.

– На прошлой неделе Элизабет Арден купила одну из твоих ранних цветочных работ.

– А с этой выставки что-нибудь продалось?

Он качает головой.

– Пока нет.

Потому что новые работы недостаточно хороши, думаю я. Линии выполнены мастерски – и все такое, но дерзость невозможно вернуть туда, где ее больше нет.

Он отводит взгляд. Откашливается. Как будто бы ждет.

Пускай ждет.

В конце месяца, когда меня выпускают из белой комнаты, я не могу заставить себя вернуться в «Шелтон». Головокружительный вид из окна – слишком сильное впечатление.

Мы собираем вещи и мчимся на север. Сельский пейзаж за окном кажется знакомым – будто я когда-то здесь уже проезжала. Я не рассказываю ему, что вот такие у меня от этого ощущения. Пришлось бы объяснять.

Спустя два дня он оставляет меня на попечении Маргарет. Несколько недель я живу как в тумане, без цели и сил. Не делаю ничего, только сплю до полудня, лежу на солнце и ем до тех пор, пока белье не перестает на меня налезать, и мне приходится носить просторные трусы Стиглица. Никак не могу прийти в себя. Чувствую себя сумкой для лоскутков, набитой комом каких-то случайных предметов. Я доезжаю на новом кабриолете до равнины и гуляю там. Холмы для меня сейчас слишком трудны. Я не поднимаю верх автомобиля и еду очень медленно, не вполне себе доверяю.

В дом стала приходить бродячая кошка. Я зову ее Длинный Хвост и наблюдаю за тем, как ее маленький розовый язычок слизывает сливки с внутренних стенок миски. Она – один длинный клочковатый взмах, как росчерк углем, какой я могла бы сделать однажды в прошлой жизни, когда каждый день был нового цвета.

Когда Стиглиц приезжает на лето, он велит прогнать кошку. Всегда их презирал. Я заливаюсь слезами, и кошка остается.

Так странно жить с ним бок о бок, изображая супружескую жизнь, как будто это по-прежнему имеет значение. Впрочем, похоже, для него имеет. Он внимателен, всегда держит меня в уме, каждую минуту знает, где я нахожусь, что мне может понадобиться, улавливает мое настроение и заботится, чтобы я была счастлива. Можно подумать, он правда верит, что все это снова станет нашей жизнью, ее обновленной версией. Как будто бы я просто временно куда-то отлучалась.

В какой-то момент, когда между нами все вроде бы очень хорошо, я пытаюсь объяснить ему, что во мне как будто что-то сломалось, даже больше чем сломалось, а ведь именно это что-то и было той частью меня, которая когда-то его во мне привлекла. Он смотрит на меня печально. Солнечный свет, проникающий сквозь шпалеру, оставляет след в виде татуировки на одной стороне его лица.

– Ты поправишься, – твердо говорит он. – Тебе нужно отдохнуть. Ты обязательно поправишься.

Интересно, кого он пытается в этом убедить.

Он пишет письма тем, кто по причине моей «болезни» не может приехать погостить. Мне не приходится даже ничего говорить – он сам понимает, что приезжать им нельзя. Я замыкаюсь в себе и умолкаю, едва он заговаривает о том, что можно было бы пригласить того-то и того-то. Тишина пугает его, но временами я ощущаю отголоски раздражения – возможно, из-за того, что он не в