Джорджия - Дон Трипп

нравится зимовать в доме, который не был для этого предназначен. Нравятся трудности и жестокий холод. Нравятся мелкие несчастья вроде замерзших труб, ведь эти несчастья, в отличие от многих других, можно исправить.

Когда снег наконец прекращается, Джин идет его расчищать.

Я в тапочках выхожу на порог заднего выхода.

– Видите, сколько пользы! – кричу я ему.

Он перестает сгребать снег и улыбается мне.

– Нелегко мне тут живется, – говорит он.

– Столько хлопот, – подхватываю я.

– Зайдите в дом, вы простудитесь.

– Я уже и так простужена, хуже не будет.

Он смеется и по-новому перехватывает лопату.

– В самом деле, Джорджия, – настаивает он.

Его взгляд снова задерживается у меня на лице, но потом он отворачивается и снова принимается за работу. Я закрываю дверь, в груди – легкая дрожь. Пока я поднимаюсь по лестнице, раздается телефонный звонок. Вероятнее всего – Стиглиц. Кому бы это еще быть? Мне бы следовало подойти. Следовало бы дать ему услышать мой голос, чтобы он не волновался. Ступеньки под ногами холодные, звонки телефона отзываются эхом. Пускай звонит.

Джин. Я начинаю его узнавать. Как он сидит, говорит, двигается, как, когда работает за машинкой, слегка наклоняется вперед, перенося вес на локти. Он дает мне почитать – отрывки романа, над которым сейчас работает, и экземпляр своей первой книги – «Тростник». После ужина мы слушаем музыку – Баха, Моцарта, негритянские духовные гимны. Мы допоздна разговариваем, это не связанные между собой абстрактные беседы о его умершей жене, писательстве, искусстве, политике, проблеме расизма. Его отец был рожден рабом, рассказывает он мне, а потом стал преуспевающим фермером. Его мать была дочерью губернатора. Сам он учился в сегрегированных школах – и в школах только для белых, и в школах только для черных. Он смешанной расы – наполовину негр, на вторую половину – голландец, валлиец и немецкий еврей.

– Джорджия, ну в самом деле, разве это имеет значение? Черный, белый, мулат, что за всем этим стоит? Я – ни одно из этих явлений и все они одновременно. Я не больше и не меньше, чем тот человек, каковым являюсь.

У Джина удивительной формы глаза – они словно плавают у поверхности кожи. Это невыразимо красиво. Будто свет, пробивающийся сквозь воду.

Я рассказываю ему про Нью-Мексико и Абикиу, маленькую деревеньку, словно вырезанную прямо в холмах.

– Это исключительное место, – говорю я. – Такого света, как там, нет больше нигде. Там даже пыль другая.

Измельченная глиняная крошка, стены, осыпающиеся и смешивающиеся с землей, из которой когда-то были построены. Эта пыль не похожа ни на какую другую.

– В это я не верю.

– Да потому что вы там не были.

– Я был в Таосе.

– Это не одно и то же.

В молчании между нами что-то смещается. Я произнесла это громче, чем планировала.

– Вам надо остаться, – внезапно говорю я.

– Что?

– Я ведь приглашала вас на две недели.

– Да.

– Они почти прошли.

Он не отвечает.

– Но вы, конечно, не обязаны.

– Я понимаю.

– Но я буду рада. Если хотите.

Уголки его губ ползут вверх.

– Потому что я приношу пользу?

– Вот именно. Вы приносите пользу, с вами тут все идет как по маслу. Разве вы так не думаете?

– Да, – отвечает он и добавляет после паузы: – В самом деле.

Кошка подходит ко мне и запрыгивает на подушку. Я глажу ее по голове. Она какое-то время это терпит, а потом спрыгивает и начинает ходить кругами вокруг его стула.

Когда Стиглиц приезжает на Рождество, воздух почти теплый, и я снова бываю на улице. Трава, посеребренная морозом, сверкает в солнечных лучах.

Когда он входит в дом и видит меня, лицо его озаряется светом.

– Ты только взгляни на себя! – восклицает он радостно, коснувшись рукой моего подбородка. – Выглядишь просто замечательно!

Я чувствую, как что-то во мне сжимается, и борюсь с желанием отвернуться.

Мы втроем обмениваемся незатейливыми подарками. Я дарю Тумеру ярко-красный шарф.

– Вам очень к лицу, – говорю я.

– Кажется, вы опять меня дразните, да?

Я смеюсь.

– Стиглиц, скажи ему, что шарф выглядит прекрасно.

– В самом деле, – подтверждает Стиглиц. – Великолепный красный.

– Вот, – говорю я. – Теперь вы мне верите?

Джин бросает на меня короткий взгляд и заталкивает папиросную бумагу обратно в коробку. Стиглиц говорит, что он всегда хотел отпраздновать Рождество в доме на озере и вот это наконец происходит – несколько идеальных снежных дней, и какая же радость видеть меня бодрой и живой, почти такой же, как пятнадцать лет назад. У меня перехватывает дыхание. Неужели прошло так много времени?

Ужин – изобильный. Наевшись до отвала, мы перебираемся на кухню. Стиглиц разводит огонь, а потом они с Тумером садятся за стол, а я принимаюсь за посуду. Мы хохочем. Так много еды, столько грязных тарелок! У меня руки по локти в теплой мыльной воде, пена на рукавах, я их засучила, но они все время сползают.

– Дайте-ка, Джорджия, – говорит Тумер.

Я протягиваю ему свои мокрые мыльные руки, и он подворачивает мне манжеты несколько раз, пока они не оказываются на уровне локтя.

– Как у вас аккуратно получается, – говорю я. Его лицо на секунду озаряется вспышкой света.

– Правда? – Он берет мокрую тарелку с сушилки и проходится полотенцем по ее лунно-белой середине.

Когда в кухне порядок, мы переходим в гостиную, и Джин читает нам свое эссе о Стиглице. Он написал о доме на озере – о том, что раньше это была старая ферма, а теперь здесь разместился целый новый мир: все окна без занавесок, каждое окно дает пронзительную возможность воспринимать, чувствовать и узнавать. Он читает о моем присутствии здесь, как я переделала дом в соответствии со своим аскетичным вкусом: никаких украшений, бледно-серые стены, лампы без абажуров. Он продолжает читать о неповторимом таланте Стиглица, о его щедрости, преданности живому искусству. Он читает о художниках, которых Стиглиц разглядел прежде, чем это сделал весь мир, и о его сверхъестественной способности передавать в своих фотографиях «древесность дерева, каменность камня… что такое лицо… что такое рука, нога, конечность… потрясающую красоту человеческого существа…».

Страницы у него в руках сверкают в отблесках огня, и я вдруг понимаю. Он еще даже не успевает дочитать, еще не успевает оторвать глаза от последней страницы и встретиться со мной взглядом – а я уже чувствую, как его лицо вспыхивает желанием, чувствую, как он хочет меня, и теперь я вижу, что это началось не только что.

Стиглиц сидит со мной допоздна, в кресле рядом с моей кроватью. Когда он начинает засыпать, я тормошу его, но он утверждает, что не хочет подниматься к себе в комнату. Я снова здорова, и ему страшно, проснувшись завтра утром, обнаружить, что что-нибудь изменилось. Он сжимает мне руку, ему радостно от