Джорджия - Дон Трипп

абсолютным. Меня называют таинственной, потому что я отказываюсь принимать незнакомцев, особенно знаменитых. Я позволяю только некоторым определенным фотографам снимать меня определенным образом: в черно-белой одежде, в кимоно и шалях, с коровьими черепами, с постаревшим лицом и морщинистыми руками. Символ американского Запада, живущая вдали от всех, полагающаяся лишь на себя одну, я больше не вижу гор вдали, но по-прежнему безумно их люблю.

О моих глазах мы не разговариваем. Я уйму усилий прилагаю, чтобы все делать правильно. Давать миру ровно столько, чтобы ему всегда было мало. В каждом интервью я делаю акцент на очень конкретные подробности своей художественной карьеры. Когда меня спрашивают о Стиглице и его влиянии, я нахожу способы обойти этот вопрос. В Нью-Йорке была другая жизнь. И я тогда была другим человеком. Бывает непросто оглядываться назад через такие огромные расстояния. Но здесь я все вижу отчетливо. Иногда даже более отчетливо, чем в те времена, когда зрение у меня еще не изменилось. Мою жизнь с ним. Мою жизнь до него. Я начала выкупать обратно некоторые свои картины на аукционах, чтобы повышать их ценность. Приходится себя защищать. Время от времени я просматриваю свои работы, некоторые вещи отбраковываю, рву, выхожу из дома и сжигаю их в железном ведре. Лучшие работы я помечаю на задней стороне звездой и своими инициалами в кружочке. На протяжении долгих лет я не раз отказывалась выставлять свои абстракции. Я продолжаю их писать и храню их вместе со своими ранними работами в собственной коллекции. Меня больше не знают как художника-абстракциониста. Я известна своими пейзажами Нью-Мексико, костями, четко очерченными цветами, небесными дырами и облаками. В конце концов, я научилась этому у него – оставлять то, что мне нравится, для себя. Показывать только то, что мне хочется показать.

Я много работала над созданием новой легенды вместо той, которую создал для меня он.

Я совершенно не готова к тому чувству, которое вдруг охватывает меня в тот день, когда мы сидим в студии с моими менеджером и помощником и рассматриваем мои ранние работы, разложенные на длинных столах, – рисунки углем, абстрактные акварели 1915-го и 1916-го, вещи, которые я делала до того, как приехала к нему, – «Голубой I», «Голубой V», спираль, каньон, две линии. Я вдруг чувствую, как в груди переворачивается сердце. В них столько свежести, даже сейчас, – больше, чем полвека спустя.

– Что ж, – говорю я ровным голосом. – В конце концов, можно и не устраивать никакой ретроспективы. Лучше этого я ничего не написала.

Они не улавливают мою мысль – с ними это часто бывает, – и Дорис, менеджер, твердо возражает:

– Мы развесим картины тематически. Таким образом будет понятно, как эти ранние формы отражаются в ваших поздних работах.

Я смотрю на нее.

– Вы пытаетесь чем-нибудь подпереть убедительность моего позднего творчества.

– Нет, – говорит она со свойственной ей твердостью, не допускающей возражений. – Просто это набор символов, которым вы пользовались на протяжении всей карьеры.

Меня так легко не проведешь. Она не хочет, чтобы я погрузилась в размышления о том, что, возможно, предала свое видение, отказалась от своих лучших вещей – ради него. Честно говоря, я и в самом деле часто об этом думаю. Куда бы могли привести меня эти ранние абстрактные формы, если бы я просто продолжила работать сама по себе? Каким бы художником я стала, если бы не приехала к нему в тот день в 1917-м и между нами не вспыхнула эта страсть?

Однажды он назвал наши отношения смешением душ. Но, с другой стороны, и историей любви он их тоже называл. А все было гораздо больше – и гораздо меньше.

Я вздыхаю. Они совсем как пепел – эти мысли.

Выставка в Уитни – грандиозный успех. Она едет в Чикаго и в Сан-Франциско. Когда я наконец возвращаюсь домой, туда уже принесло горы писем и приглашений. Письма из музеев по всей стране, телефонные звонки от журналов и газет. Письма от женщин, которые видят во мне символ феминистского движения, с которым я не желаю иметь ничего общего. Письма от молодых художников, которые нуждаются в подсказке. Несколько штук я прочитываю, но быстро теряю интерес. Совет у меня для них только один: «Хочешь быть художником? Иди домой и работай».

Я продолжаю рисовать, и глаза продолжают меня подводить. Центральное зрение постепенно мутнеет, пока не остаются лишь крошечные окошки по краям. Врачи говорят, что лечения нет, и в какой-то момент периферического зрения я тоже лишусь.

Я не даю согласия на написание моей биографии. Вместо этого пишу две книги мемуаров. Это особые мемуары. Первая книга – серия рисунков с небольшими сопроводительными текстами. Вторая – более полная, рассказанная именно так, как я хотела бы это рассказать, – просто моменты жизни, связанные вместе, каждый – будто летящая стрела, устремленная к некоторому центру. Стиглица я упоминаю в книге трижды, и даже это кажется мне чрезмерным.

Каждый день ко мне приходит Канделария – заниматься домашними делами – и Эстебан – разводить огонь. У него особый дар к разведению огня. Щепки для растопки он стругает своим собственным ножом, а потом закладывает дрова в три или четыре слоя, от более крупных к более мелким. Он так это делает, что разжечь огонь можно с одной спички. Еще каждый день приходит девушка помогать мне с бумагами. Мы с ней сушим абрикосы из моего сада, печем ирландский содовый хлеб и мелем собственную муку на моей маленькой мельнице. Разбираемся на полках в книжной комнате, а еще она втирает масло мне в спину и ноги, чтобы не так болели. Она возит меня в моем белом «Линкольне-континентале» с «Ранчо призраков» в Абикиу и обратно, а также в город на еженедельные визиты к глазному врачу. Когда я закрываю лицо ладонями, чтобы спрятать слезы, она тактично отводит взгляд.

А еще есть Хуан, который стал моим главным компаньоном. Однажды он появился у меня на заднем дворе, высокий длинноволосый художник в поисках работы. С тех пор он со мной. То, что я его взяла, нельзя назвать совершенным альтруизмом. Меня с первого взгляда очаровала его долговязая красота. Мне нравится, как он смеется. Он умеет со мной ладить. Знает, когда меня нужно слегка подтолкнуть, а когда лучше оставить в покое. Он может мне надерзить, может любезничать со мной, как молодой любовник, а может позволить мне трястись над ним, как тряслась бы мать над обожаемым сыном. Он водит меня в оперу в Санта-Фе и умеет как следует поддерживать меня под локоть, когда мы идем по тротуару, чтобы я шла подальше от края бордюра, который больше не могу разглядеть.

По вечерам после ужина я слушаю, как деревенские дети играют на