Джорджия - Дон Трипп

– Это ты сделала эти горшки на верстаке?

– Да. Не рисование, конечно, но это то, что мне осталось.

– А это что?

Я немного сжимаюсь, потому что не знаю, на что он смотрит. Он, видимо, осознает это, потому что быстро добавляет:

– Рука вот тут, на стене.

Рука Будды. Мудра. Ладонь поднята и развернута к нам внутренней стороной, пальцы выпрямлены – жест бесстрашия. Его еще называют жестом отречения.

– Мне ее подарили, – объясняю я Рэю. – Но потом один из пальцев откололся, я отдала его в починку, палец приделали, безупречно, даже шва не было видно. Вот только после этого в ней совсем ничего не осталось. Сила ушла. Остались только длинные изящные пальцы на стене, которые больше ничего не означают.

Повисает неловкое молчание, и я догадываюсь, что он не понимает. Тут такие места – ничего не утаишь.

В тот вечер мы едим запеченную ногу барашка с чесноком и медово-мятным соусом, хлеб и салат. Салат у нас подается с каждым обедом и ужином. Всегда в одних и тех же неглубоких белых мисках, а в качестве солонок – белые чашечки для саке на ножках с ложечками в виде ракушек. Я рассказываю ему, что некоторые виды зелени – например, шпинат – можно мыть только одним способом – опустив их листьями вниз, стеблями вверх.

– Понимаешь, у еды меняется вкус, когда она выращена или приготовлена определенным образом.

– Ягненок изумительный, – говорит он.

– Он изумительный, потому что его невозможно долго готовили. Чтобы сделать его таким, нужно сделать надрезы по всему куску мяса. В каждый надрез – меньше дюйма глубиной – нужно воткнуть тонкий кусочек чеснока.

– Спасибо, что столько времени потратила, – говорит он.

– Я ведь это и для себя сделала, – говорю я. – Хотя, пожалуй, если бы тебя здесь не было, я бы не стала так утруждаться.

Потрескивает огонь в печи, зубья вилки скрежещут по его тарелке. Потом, в тишине, я слышу, как он улыбается.

После ужина нас ждут пластинки. Я проигрываю ему несколько бетховенских сонат, а потом одну из моих любимых вещей, Монтеверди. Когда пластинка заканчивается, я встаю, на ощупь нахожу дорогу к проигрывателю и снимаю иглу с дорожки. Поворачиваю ручку до звонкого выключения и возвращаюсь на свой стул. Рассказываю ему, что помню, как его мать приезжала в последний раз, с моими сестрами Клаудией и Кэтрин, и мы допоздна разговаривали после ужина.

– Твоя мать спросила, не утомили ли они меня.

– А они утомили? – спрашивает он.

– Нет, конечно. Я была бодра, как богиня утренней зари.

Мы какое-то время говорим о его планах на будущее, о его работе, о его неусыпной заботе об окружающей среде. Говорим о девушке, на которой он собирается жениться.

– Юридическая волокита очень усложняет дело, – говорю я ему. – Иногда бывает лучше заключить союз в сердце.

Он мягко меняет тему разговора и рассказывает мне о том, что, когда приезжал ко мне впервые в 1960 году, больше всего его поразил здешний пейзаж.

– Больше, чем я? – спрашиваю я.

Я слышу, как он смеется.

– В тот первый приезд – да.

– Ну что ж, слава Богу, что теперь ты приехал во второй раз.

В какой-то момент нашего разговора я среди прочего спрашиваю его о том, как там мои сестры – отошли уже от шока, в который их повергли мои фотографии, сделанные Стиглицем? В прошлом году я разрешила их опубликовать в виде книги. Какой был шквал писем и телефонных звонков – они были просто в ужасе от того, какой это позор: мои обнаженные снимки украшают журнальные столики по всей стране.

– Отошли?

– Полагаю, да, – отвечает он.

Я смеюсь.

– И ведь их шок нельзя объяснить тем, что они другого поколения, правда?

– Вы не похожи на большинство женщин вашего возраста, – мягко замечает он. – Я уверен, вы это знаете.

В нем есть особая доброта – совсем как у Кэтрин. Иногда доброта такого рода придает человеческой жизни настоящее величие. В моей жизни этого никогда не было.

Я могла бы сказать ему это сейчас. Могла бы сказать, что прошлое намного невесомее, чем мы себе представляем, – всего лишь снежные хлопья, что падают и через мгновенье тают, и вот их уже нет. Все, что произошло тогда и после. Стиглиц и я. Мое искусство. Наши письма, которые я распорядилась держать в секрете. Та девушка на фотографиях.

– Все это было так давно, – говорю я Рэю. – Думаю, это все уже совершенно не важно.

На следующий день мы едем на «Ранчо призраков» и идем от дома к скалам. Я слышу, как кричат, паря в воздушных потоках, вороны. Слышу легкий шорох ветра в пиниях.

– Мне это напоминает шум моря, – говорю я ему. – Такой же звук.

Я слегка опираюсь на его руку, пока мы гуляем.

На полпути мы останавливаемся у моего стула, который я оставила в тени деревьев, чтобы можно было присесть отдохнуть. Я рассказываю ему о путешествии, которое совершила несколько месяцев назад, – в Коста-Рику и Гватемалу. Потом мы идем дальше.

– Дорогу я знаю, – говорю я, – так что я тебя доведу. А твоя задача – высматривать гремучих змей.

Вечером, когда он уезжает, я дохожу с ним до двери. Касаюсь его рукава.

– Дай мне взглянуть на твое лицо.

Я чувствую, что он растерян и не вполне понимает, о чем я прошу.

– Подойди к свету, – говорю я. – Дай я посмотрю.

Он подходит чуть ближе. Мы стоим совсем рядом, я чувствую, как сгущается воздух, когда пространство между нами сокращается, его тень падает в мое поле зрения. Я поднимаю руки и ощупываю его черты. Я трогаю его лицо точно так же, как трогаю кость, – и улавливаю сквозь нее гул неба. Я читаю на его лице своих сестру, мать и отца, пылкие мечты, которые каждый из них носил когда-то в себе, и надорванную красоту той точки, куда мы все пришли.

Есть многое, что мне хотелось бы ему рассказать. Такое, что мне хотелось бы как-то перелить из моего сердца в его. Так странно осознавать, что все те жизни, которые я прожила, все вещи, которые знала, делала и видела, весь этот простор и красота, риск, радость и бесконечное удивление – все это уйдет вместе со мной. У меня в груди странная тяжесть. Это так необычно – ощущать подобную печаль.

– Ты очень хороший, Рэй, – говорю я.

Он уезжает. Я стою у двери и, не видя, смотрю, как он уходит.

На следующее утро после завтрака я выхожу во двор. Сад плывет в зареве света.

Я слышу стук тяпки о землю. Тихо зову Мино. Удары тяпки прекращаются, и он подходит.

– Мне нужна твоя