Джорджия - Дон Трипп

– Перестань, – резко обрываю я его. И он смеется. Ловит мои пальцы, подносит к губам. Притягивает к себе и сильно целует в губы.

Позже я буду вспоминать смутный свет за окном, возможно, луны, а может, самой синевы – той, что падала мне на бедро.

После всего он лежит со мной рядом, лицом к лицу.

– Почему ты сдерживаешь себя? – спрашивает он. – Такое ощущение, будто ты не хочешь того, что я могу тебе дать, потому что тогда тебе придется дать мне что-нибудь взамен.

– Дело не в этом.

– А я думаю, в этом.

Я молчу, вспоминаю то, что он сказал раньше. «Я увезу тебя туда». Как легко мужчине сказать что-нибудь такое. «Я увезу тебя».

– Ничего не получится, – говорю я.

Он несколько секунд смотрит на меня, а потом встает. Проводит рукой рядом с моим лицом – опять эта легкая электрическая дрожь в воздухе между нами.

И вот его нет, в дверном проеме пусто, шаги удаляются вверх по лестнице, все тише и тише. Ушел. И комната больше не та, какой была. Ночь ярко очерчена оконной рамой. Вещи – на привычных местах: картины на каминной полке, лампа, невысокая стопка книг, щепки для розжига и принадлежности для растопки. Все знакомое – но все другое. Комната тоже покинула меня – как часть далекого, медленно исчезающего мира.

Много лет спустя я пойму: то было мгновение, когда моя жизнь стала лишь моей, более моей, чем была когда-либо прежде, ведь отныне я больше никогда не соглашусь на меньшее. Я вернусь в Нью-Мексико. Я стану выходить в сухое пустое пространство земли, которую я люблю и которую пишу: цветы с четко очерченными краями, абстрактные пейзажи пустыни, коровьи черепа – образы Танатоса. Я стану придумывать своим работам названия, и именно это зрители будут видеть: предмет, который заполняет пространство, и слова, которые его определяют. Они не будут замечать, что на самом деле я ищу другого – и вообще-то всегда искала именно этого – неприкрытого желания неба, льющегося через окошко-глазницу кости.

После

Мы остаемся мужем и женой. Я понимаю, что бессмысленно отказываться от деловой стороны нашего брака, которая так хорошо отлажена. Он занимается всеми организационными вопросами, которые мне не интересны. Сейсмического сдвига, произошедшего в наших отношениях, он не замечает. Он видит то, во что хочет верить. А я получаю то, что нужно мне.

Я разделяю год надвое. Каждое лето я провожу в Нью-Мексико. Каждую осень возвращаюсь к нему в Нью-Йорк. Я покупаю дом на «Ранчо призраков», на севере Санта-Фе, а позже, в 1943 году, – второй дом, в маленькой деревне Абикиу – развалины дома с дверью, которая – я всегда это знала – должна была стать моей. Я строю дом в Абикиу, начиная с центрального дворика. Студию и спальню устраиваю из старых конюшен и сарая для повозок, в студии в одну из стен вставляю панорамные окна и по всей длине устанавливаю длинные столы, на которых пишу. Стены для меня отстраивают традиционным методом: глину разравнивают вручную местные женщины.

У дома есть права на воду[29]. В отличие от «Ранчо призраков», тут можно жить круглый год. Я сажаю сад и огород. Овощи. Фруктовые деревья. Цветы – с таким расчетом, чтобы весь год что-нибудь цвело. Я рисую, готовлю томатное желе и гуляю по горному хребту в направлении высоких отвесных скал, где краски ниспадают волнами. Этот восхитительный край, который выглядит безумно, гораздо пустыннее и суровее, чем окрестности Таоса. Солнце здесь бьет прямо в землю и глубоко ее обжигает, так что даже по ночам, укладываясь спать под звездами, я все равно чувствую накопленное за день тепло.

Каждое утро я пью кофе в холодном молчании дома. Когда свет начинает покусывать края предметов, я испытываю тихую радость. В этом новом дне нет ничего, что не было бы моим.

Когда Суини[30] из Музея современного искусства звонит в первый раз и предлагает мне ретроспективу, я отказываюсь. Потом, просто потому что это Суини, перезваниваю и соглашаюсь. На открытии 14 мая 1946 года Стиглиц сидит на ступеньках вместе с Марином и разглядывает толпу. Оба выглядят здесь на удивление неуместными, будто волна набежала и покатила дальше, а этих двоих выбросило на берег. Я ловлю взгляд Стиглица, и он улыбается.

За день до моего возвращения в Нью-Мексико мы вдвоем идем по выставочным залам. Я держу его под руку.

– Все это – мы, – тихо говорит он, обводя глазами мои картины на стенах. – Это – то, что мы сделали. Это – ты.

Дома, пока он отдыхает, я сижу за столом и пишу ему записки на маленьких листочках бумаги. «Я люблю тебя». «Ты мой дорогой». «Целую». «Будь здоров, мой родной». Как всегда перед отъездом, рассовываю их по всему дому – в ящик стола, на полку в аптечке, одну, свернув, кладу между страниц в книгу, которую он сейчас читает. Ему нравится находить их, когда меня нет. Он говорит, так он чувствует, будто я все еще с ним.

Он зовет меня в спальню. Я подтягиваю к кровати стул и сажусь с ним рядом.

Он снял очки, глаза кажутся маленькими.

– Я бы хотел, чтобы ты осталась, Джорджия, пожалуйста.

Я сжимаю его руку, ладонь у него холодная и вялая.

– Я знаю, – говорю я.

– Побудь еще немножко, – просит он.

Я качаю головой и говорю:

– Возможно, в следующий раз.

Он звонит рассказать, какой блестящий отзыв на мою ретроспективу написал Джеймс Тролл Соби – критик модернистского искусства, которому никогда не нравились мои работы. Стиглиц ликует. Он зачитывает мне по телефону отдельные абзацы: «Она величайшая из живущих художниц… Ее мир – это мир костей и цветов, холмов и города… Она создала этот мир: до нее этого мира не было, и до сих пор нигде нет ничего подобного».

Между нами в эфире повисает тишина.

– Я пришлю это тебе, – говорит он.

– Не стоит, – говорю я. – Лучше пришли мне, что написал Макбрайд. Мне всегда не терпится почитать, что остроумного он придумал на этот раз.

– Нет, – возражает он. – Эту ты тоже должна прочитать. Все это правда, моя дорогая. Твой мир особенный и ни на что не похож. Вот этого-то я всегда и хотел для тебя, всегда.

Он устал, голос его растворяется, то появляется, то пропадает, он рассказывает, что вчера у него опять болело в груди, пришлось прилечь на кушетку в задней комнате в «Месте», и он как раз лежал там, когда в галерею пришли наши друзья Ньюхоллсы. Они купили ему мороженое в рожке, шоколадное, потому что знают, что это его любимое.

– Оно уже начало таять, я не успевал слизывать. Боюсь, с рубашки