Джорджия - Дон Трипп

улице перед столовой, их смех звенит, отражаясь от стен в лучах заходящего солнца, голоса искрятся, словно музыка. Время от времени я приглашаю их в дом. Через домработницу я узнаю, кто из детей какой семье принадлежит. Иногда отправляю их в кино в Эспаньолу. Тем, кто живет особенно бедно, я оплачиваю учебу в школе.

С темнотой, когда дети возвращаются к своей обычной жизни, я прошу девушку почитать мне из книжек хайку Блайса[31]. Пока она читает, я провожу пальцами по горшку на верстаке. Глина у меня под рукой мягкая и прохладная, на ней выступают комочки земли. С горшками мне помогает Мино, садовник. Мы работаем над ними вместе. Когда горшок готов, я ощупываю его руками. Если вышло не то, что я хотела, переделываем. Если глина уже слишком сухая, разбиваем горшок не без удовольствия и начинаем все сначала.

Ко мне едет в гости внук Кэтрин Рэй. Однажды он уже приезжал сюда, в тринадцать лет. С тех пор не был. Его сестру назвали Джорджия в мою честь. Ей я оплатила учебу в университете, а его предложила отправить в Гарвард, но он предпочел заплатить за учебу сам и выбрал другой колледж. Теперь он адвокат, ему немного за тридцать, собирается скоро жениться. У него здесь судебное дело, ко мне он заедет на выходные.

В то утро, когда он должен прибыть, я встаю рано. Девушка заходит ко мне в спальню, выпускает чау-чау, зажигает огонь в маленькой киве в углу и идет готовить мне кофе. Вернувшись, помогает мне одеться, и мы выходим на прогулку. Я обхожу двор кругами, укладывая на землю по камешку после каждого круга, чтобы вести им счет. Я чувствую, как кровь пульсирует в шее, легкое биение под пальцами, если надавить. После прогулки я отдыхаю на солнце у старого колодца. Дверь – на той стороне двора. Мне видно только более темное неровное пятно на том месте в стене, где, я знаю, она находится. Свет падает на это место по-другому. Иногда он – в сухом воздухе и запахе шалфея, я готова поклясться, что чувствую его на пороге у этой двери.

Я выпиваю кофе и ем йогурт с горстью малины из сада. Обвязываю волосы шарфом. Смягчаю руки кремом, втирая его в каждую шишечку скрюченных пальцев. Кожа у меня растрескавшаяся, как пустыня.

Утро сегодня очень белое. Я ощущаю его у себя на лице. День будет жарким.

Когда приезжает Рэй, я беру его за руку и показываю ему дом. Рассказываю, что с тех пор, как он был тут в прошлый раз, многое изменилось – белые ковры в студии и спальне.

– Понимаешь ли, чау-чау у меня были черные, и, когда я перестала различать их на полу, от черной плитки пришлось отказаться.

В студии я показываю ему две картины. Конечно, я их не вижу.

– Вот та у диванчика называется «Над облаками», а та, которая здесь, на длинной стене, – «Один день с Хуаном».

Указываю на маленькую плиту рядом с мойкой.

– Эта штучка время от времени включается сама по себе, даже если ее не просят. Себе на уме.

– Как и прочие обитатели дома? – весело спрашивает он.

Я смеюсь.

– Очень может быть. Кстати, где Хуан? Я хочу тебя с ним познакомить.

Но Хуана нигде нет. Канделария не знает, где он может быть. Мино – тоже. Иногда Хуан так делает – исчезает, если приезжает кто-то из моих родственников или старый друг, часть той, моей прежней, жизни. Возможно, он боится, что кто-нибудь его осудит. А может, просто хочет несколько часов побыть наедине с собой, на свободе.

– Вернется, – говорю я Рэю. – Пойдем, покажу тебе другие комнаты.

Мы пересекаем внутренний дворик и проходим по короткому коридору. Я показываю ему столовую с темными полами и ярко-белыми стенами, с нарциссами, которые я сегодня утром поставила на стол, окруженный деревянными виндзорскими стульями, на каждом – мексиканский коврик. Показываю ему кладовку, где я храню чайники и банки со специями, тут же холодильник, на гвоздях на стене висят кастрюли и сковородки. Рассказываю ему, что та девушка, которая работала у меня прежде, постоянно со мной спорила о том, как правильно консервировать имбирь. Он спрашивает, кто же был прав. Я пожимаю плечами.

– Ну, она здесь больше не работает.

Я беру его руку, она молодая и мягкая, не как у художников – слишком нежная кожа, совсем как руки Кэтрин. Мы проходим через кухню. Я ощупью прохожу мимо рабочего стола с клетчатой красно-белой клеенкой, стоящего рядом с мойкой и плитой.

– Это плита «Чемберс», – говорю я. – Очень надежная – как и большинство старых вещей. Хотя я все-таки сдалась и купила современную посудомоечную машину.

Я веду его через небольшой коридор в продолговатую гостиную с трехстворчатым окном в одном торце, за которым растет мой тамариск.

– У меня тут как будто картина-триптих, которая меняется в зависимости от времени года, – говорю я ему. – Раньше я любила смотреть на это дерево.

– А камень Портера тут? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Ох, уже все знают про этот камень.

– О тебе была статья в New Yorker, и там был этот камень.

– Да, но журналист все перепутал.

– В каком смысле?

Мы идем обратно по лабиринту коридорчиков и через внутренний дворик ко мне в спальню. Я рассказываю ему, что та часть статьи, где говорилось про сплав по реке, была правдой.

– Я была там с Элиотом Портером, его женой и еще несколькими людьми, и Элиот нашел этот камень, невероятный темный камешек, который так долго облизывала река, что он приобрел идеальную сверкающую поверхность и форму. Сейчас я тебе покажу.

Мы дошли до моей спальни. Я ощупываю полку, и пальцы его находят.

– Вот, – протягиваю я ему камень. – Я попросила Портера дать мне его подержать, и он так идеально лег в мою ладонь. Я сказала, что он должен отдать камень мне, он мне нужен для коллекции. Но он не согласился и забрал его.

– Но потом отдал его тебе несколько месяцев спустя, – говорит Рэй.

– Нет, – я смеюсь. – Вот тут как раз начинается часть с неправдой. Портеры пригласили меня на ужин, и я его украла.

– Украла?

– Он лежал прямо на виду, на журнальном столике среди всяких других вещей. – Я качаю головой. – Этот камень был будто создан для моей ладони, и я прекрасно это знала.

Я забираю камень из рук Рэя и медленно вожу большим пальцем по мягкой изогнутой выемке, размером как раз под мой большой палец. Это по-прежнему моя любимая вещь. Этот камень. Он мой. Некоторые встречи в жизни просто обязаны произойти. Возможно, такой неизбежной встречей для меня был Стиглиц. Задолго