Джорджия - Дон Трипп

Я рассказываю ему о новой картине, которую пишу: опять небо через отверстие в тазовой кости – тот же голубой овал, что и в остальных подобных картинах, ограниченный белизной, совершенно абстрактный, но на этот раз я делаю наверху складку из красновато-оранжевой зари.

– Видимо, по-другому никак, – говорю я ему в телефонную трубку, – когда у тебя вокруг неба больше, чем земли.

Через несколько дней звонит его врач и советует мне прилететь в Нью-Йорк. Сердце у него барахлит. Но таких звонков было уже немало, поэтому я откладываю полет. К началу июля ему лучше. «Скоро буду как новенький, – пишет он. – Тебе не о чем беспокоиться. Сегодня нашел еще одну твою записку. Все время напоминаю себе, что каких-то несколько месяцев и ты снова будешь дома».

Десятого июля помощница находит его без сознания, он лежит на полу, между своей спальней и моей. Из руки выпала ручка. На письменном столе – незаконченное письмо ко мне.

Когда мне доставляют телеграмму, я в Эспаньоле, приехала за покупками. Я сразу еду в аэропорт. Чувствую, как жар пробивается сквозь мое красное хлопковое платье, и, когда мы взмываем в облака и земля внизу распадается на простые формы, я думаю о том, как он не хотел меня на этот раз отпускать. Он никогда не хочет – да, но, возможно, на этот раз мне бы следовало заметить какие-то перемены: печаль в его глазах, то, как он держал меня за руку, наше последнее прикосновение, пока мои пальцы, холодные, не отделились от его.

Из-за перепада высоты закладывает уши. Я закрываю глаза. За гулом турбин – эхо его голоса: «Побудь еще немножко, Джорджия, пожалуйста, хотя бы в этот раз. Останься».

Простой гроб без обивки. Никаких надгробных речей. Никакой музыки. Только несколько цветов. Время проходит будто под водой.

На следующий день после похорон я звоню Дороти Норман и сообщаю, что отныне беру на себя управление галереей, включая арендный фонд. Требую, чтобы она забрала свои вещи. Она начинает плакать, и я говорю ей, что она была одной из многих людей, из-за которых Стиглиц вел себя неразумно. Роман между ними был отвратителен, и я больше не желаю об этом слышать. Я вешаю трубку. Соединяю пальцы в замок, кладу руки на колени и сильно сдавливаю, пока не начинаю чувствовать каждую косточку.

Я выбрасываю его лекарства, одежду, рубашки. Некоторые – в идеальном состоянии, почти новые. «Надо бы отдать их кому-нибудь», – думаю я, но эта мысль надолго не задерживается. На одной рубашке темное пятно – шоколадное мороженое, безнадежно. Я разрываю ее на части, прежде чем выбросить. Рву медленно, с тем ужасным звуком, какой производит вещь, когда раздирается изнутри, сверху донизу.

Я еду на озеро Джордж, зарываю его прах глубоко в землю у корней дерева и присыпаю сверху листьями. Долгие годы другие члены его семьи будут уговаривать меня указать им место.

– Я положила его там, где он сможет слушать воду, – большего я им не открываю.

Мне потребуется три года, чтобы разобраться с его вещами. Рассортировать архивы, картины, письма, личные вещи, фотографии, книги. Сохраняю я относительно немного – но он столько всего накопил. Рукописные копии каждого когда-либо отправленного им письма, все письма, которые он получал. Я просеиваю их до пятидесяти тысяч страниц, приблизительно. Конечно, есть картины – работы Доува, Марина, Пикассо, Сезанна и других. Основную часть коллекции – около шестисот картин – я оставляю Метрополитен-музею.

На одной вечеринке мы разговариваем с Нэнси Ньюхолл, и она посреди беседы вдруг вспоминает, как Стиглиц говорил ей, что я наверняка уничтожу все свои обнаженные фотографии. Она держит бокал, на стеклянном ободке уже видна помада, и я наблюдаю, как бокал небрежно покачивается в ее руке и вино мягко плещется туда-сюда.

Ты правда так думал? Что я их уничтожу? Черт бы тебя побрал, Стиглиц!

Я оставляю только лучшие. Просматриваю тысячи отпечатков и прореживаю их до идеального набора из тысячи шестисот штук. Я хочу отдать их в Метрополитен, но глава отдела гравюр и эстампов довольно раздраженно заявляет мне, что паспарту чересчур велики.

– Их придется обрезать, – говорит он.

– Нет, этого я не допущу. Он всегда тщательно подбирал размер паспарту под каждый конкретный отпечаток.

– В этом виде они не поместятся в музейные коробки для хранения. Понадобится их подгонять по размеру. Мы даже с полотнами Рембрандта так поступаем, чтобы их правильно хранить.

– Полагаю, миссис Рембрандт нет поблизости, чтобы этому помешать, не так ли?

В итоге все шестнадцать сотен фотографий отправляются в Национальную галерею в Вашингтоне. Я включаю многократные дубликаты одного и того же снимка, которые он печатал в серебряных, платиновых и медных тонах. Сколько раз он прикасался к ее лицу, к ее телу, выстраивал свет и тень, чтобы они плотно ее облепляли, каждый раз – немного по-новому, кадр за кадром. Я просматриваю фотографии, пока не надрывается сердце.

И наконец – готово. Все сделано. Уезжая из Нью-Йорка, я принимаю решение: когда будут спрашивать, стану говорить, что не взяла себе ничего. От всего избавилась. Женщина, которая ничего не хранит. Женщина, которая полностью очистила свой мир, оставив в нем лишь завтра. Теперь я сама решаю, сколько и чего давать им для выстраивания представления о том, кто я такая.

Когда я возвращаюсь в Нью-Мексико, стоит осень. Земля, кажется, едва держится за небо. Я просыпаюсь с утра, и пол кажется непрочным, будто края мира сморщиваются.

Я пишу свою гору и долину реки. Пишу снег. Красные холмы, окутанные белизной. Когда я принимаюсь за синюю размывку неба, мимо окна проносятся вороны. Кисть замирает над холстом. Я провожаю их глазами, пока птицы не исчезают. Рисую над холмами одну-единственную ворону, раскинувшую длинные крылья. Черная птица в небе – всегда здесь, всегда улетает.

Я любила тебя когда-то. Как же я тебя любила.

Мучительная мысль, когда ее впускаешь.

Теперь

Отсюда, если оглянуться, часто кажется, что это случилось как-то разом. Я стала старухой, какой мне всегда и предстояло стать. Отчаянно одинокой.

Мы просматриваем мои картины на длинных столах в студии. Разложены годы работы, начиная с тех первых рисунков углем. Сейчас 1970-й. В Уитни будет выставка. Первая большая выставка моих работ в Нью-Йорке с тех пор, как он умер. Мне восемьдесят три года. Я объездила весь мир, была в Перу, Египте, Австрии, Греции, на Ближнем Востоке. Два года назад мой портрет поместили на обложку журнала Life. Они называют меня художником-первопроходцем. Их завораживает образ художницы, которая предпочла жить в пустыне, которая просыпается в темноте до рассвета, пьет кофе и в компании своих чау-чау уходит в сторону горизонта. Я сама стала тем самым горизонтом, недостижимым и