Джорджия - Дон Трипп

Его восторг при виде того, что он называет «радикальными изменениями» во мне, совершенно неподдельный. Он видит свет, снова озаряющий мое лицо. Слышит мой смех, тот особый смех, которым мы оба очаровывались пятнадцать лет назад, в первое лето нашего побега. Время, когда он повстречал меня, было тем периодом его жизни, в который он был наиболее уверен в своих силах, наиболее зрел и полон энергии, – и по этой причине он никогда не перестанет меня любить. И теперь, когда он слышит мой смех, это напоминает ему то, каким он был, когда слышал его тогда…

Глаза его закрылись. Меня вдруг переполняет чувство нежности и теплоты. Он выглядит сегодня на свой возраст, белоснежные волосы обрамляют милое бледное лицо. Ему почти семьдесят, и сколько бы глупой ерунды он ни творил в своей жизни и как бы сильно меня ни злил даже теперь, в конце концов, он всего лишь человек, чей зенит уже позади.

Я беру его за руку. Он шевелится, вздрагивает спросонок, но тут видит меня.

– Ты великолепна, – шепчет он, глаза за очками сонные.

Я наклоняюсь, опираюсь на подлокотник его кресла. Касаюсь губами его щеки.

Он уезжает обратно в город. Приходит письмо. Одно из тех его писем, которые охватывают целый день: запись в 11:27 в Форт-Эдуарде, когда он еще сидит в поезде, 14:10 – в Олбани, когда он проезжает мимо рощицы берез, той же дорогой, по которой мы с ним ездили сезон за сезоном, год за годом. Еще три записи – в восемь вечера из «Места», потом в 20:23 и в 20:38. В завершение – план принять ванну.

Мне вдруг кажется, что это последнее его письмо. Я знаю, что это не так. Писем будут еще тысячи, мы много лет станем обмениваться ими, с запада на восток, с востока на запад, из его краев в мои и обратно от меня к нему. Так что оно и близко не последнее и все же в каком-то смысле – последнее.

Я раньше думала, что эти письма рассказывают историю нашей жизни вместе, правду об этой странной прекрасной любви. Но они никогда не были о том, кто мы есть. Они были о том, кем мы хотели быть.

Мы с Джином выходим на замерзшее озеро и ступаем по ледяным гребням – там, где вода всплеснула и была захвачена морозом. Снег подмигивает и искрится. Мы находим гладкое местечко ближе к середине и катаемся там в ботинках. Катимся по льду и смеемся, двигаемся все быстрее, скользим, бежим, вот-вот бросимся наперегонки. Я, поскользнувшись, едва не падаю, и он ловит меня за руку повыше локтя. Я смотрю на него и улыбаюсь. Он смотрит на меня – без улыбки. И вот уже ни он, ни я не смеемся, есть только круг молчания и белый замороженный мир, где деревья – в каплях оттепели, будто хрустальных. Шарф, который я ему подарила, свободно болтается у него на шее, и есть лишь ослепительный красный цвет шарфа и непостижимые глаза, в которых я могу прочитать хорошо понятную мне жажду. Он сжимает мне руку крепче, и я чувствую, как от ладони по всему телу прокатывается волна.

Мы идем через замерзшее озеро обратно к дому. Проходим мимо детей на дороге, они сбивают с деревьев сосульки, суют их в рот, подбрасывают вверх, в солнечный свет.

В тот вечер, выходя из спальни, я сталкиваюсь с ним в коридоре. Закрываю за собой дверь, рука еще на круглой ручке за спиной.

– Меня ищете? – спрашиваю.

– Всегда.

Очень тут тесно, в коридорчике на втором этаже.

Когда Маргарет после ужина уходит, мы с Джином, как обычно, идем в гостиную, но тишина сегодня ощущается как-то по-новому. Мы как будто читаем. У меня на коленях – раскрытая книга Юнга.

«Все-таки что это?» – спрашивает он, глядя на меня, и кажется, все зашло уже предельно далеко. Мне хочется к нему прикоснуться, почувствовать в горле его вкус. Я хочу, чтобы его кожа прижалась к моей, хочу его губ. Сама толком не понимаю, чего же хочу.

Как-то мы со Стиглицем говорили о моей картине – это был один из цветков, которые он хотел показать на выставке. Я была недовольна тем, как вышел цветок, и не хотела его выставлять. Я объяснила это так: эту картину я писала головой, когда сердце и тело еще не были к этому готовы, и, даже если она красивая, в ней нет ощущения огня, нет дыхания – а значит, нет жизни.

Теперь я вспоминаю об этом. Я так и не ответила Джину. Он снова переводит взгляд на книгу – вид у него раздраженный, возможно из-за того, что я не ответила.

Я просыпаюсь от чудовищного низкого рева. Кажется, весь дом ходит ходуном. Я выбираюсь из постели, на мне носки и толстая кофта, в которую я поплотнее закутываюсь. Джин – у заднего окна.

– Снегоочиститель, – говорит он.

Вид у этой штуки страннейший – наполовину катер, наполовину дьявол, кружит по двору, протаривает в лунном свете дорожки, слоями складывает снег.

– Холодно, – бормочу я.

Он берет меня за руку, наши пальцы переплетаются. Я бросаю на него взгляд, но он не мигая смотрит в ночь за окном.

Снегоочиститель уезжает, его фонарь качается за деревьями, звук мотора уносится вдаль по дороге. Джин притягивает меня к себе, обхватывает ладонями лицо, целует меня. Долго.

– Тебе надо обратно в постель, – говорю я.

– Сначала я уложу тебя в твою, – отвечает он, и мы смеемся над тем, какая у меня крошечная кроватка.

Он укрывает меня, подоткнув одеяло, а потом наклоняется поцеловать меня на ночь. Я обхватываю его за шею и притягиваю к себе.

Я лежу щекой на подушке, лицом к нему, глаза у него темные, но все равно будто светятся в странной синеватой темноте комнаты. Я кладу ладонь на узкое пространство между нами, тонкую полоску, разделяющую нас. От него до меня – лишь ширина моей ладони.

– За эту полосу не заходить, – говорю я.

– Правда?

– Да.

– Она что же – меня не пропустит?

– Если захочет – не пропустит.

– То есть, если я вот так потянусь к тебе…

Я отталкиваю его руку.

– Эта полоса иногда прекрасно справляется с задачей.

– А ей правда хочется с ней справляться?

– Хм-м-м. Не знаю.

– Чего же ей хочется?

Он проводит пальцами по моей ладони. Я чувствую запах его кожи. Он переваливается через полосу, которую я очертила, распахивает на мне кофту, начинает расстегивать верхнюю пуговку на треугольном вырезе моей ночной рубашки.

– Вот бы тебя похитить, – шепчет он, и его глаза сияют. –