Джорджия - Дон Трипп

Он работает над черновиками эссе для своей новой книги. «Америка и Альфред Стиглиц: коллективный портрет». Редактор – Уолдо Фрэнк. Мои картины тоже будут включены, хотя никакого текста для книги я не пишу. А все остальные пишут: Марин, Стренд, Доув, Андерсон, Уильям Карлос Уильямс, Гертруда Стайн – каждый написал по пылкой хвалебной статье о Стиглице.

На холме тишина. Сердце постепенно успокаивается. Бывают дни, когда оно такое тихое, что я думаю, не остановилось ли оно вовсе.

Из Таоса пишет Бек. Они с Полом разошлись. Она снова отправилась на запад, чтобы быть с мужчиной, который управляет там факторией. Мы со Стиглицем это не обсуждаем, как будто заключили молчаливый договор, что так будет лучше. «Ты справишься, дорогая Бек, – пишу я ей. – Когда-нибудь это покажется тебе ерундой».

Я не рисовала с осени. Однажды я с удивлением обнаруживаю цветущий золотарник. Я уже год этого не видела. Как такое возможно? Я иду к хижине, сажусь на лугу и жду собственного возвращения.

Стиглиц начинает часто ездить в Нью-Йорк – готовится к выставке Марина.

Однажды в выходные, когда он приезжает меня проведать, перед завтраком мы лежим вместе в постели. Он нежно целует меня, снимает с меня одежду и занимается со мной любовью. Это получается медленно и грустно, мы как будто прощаемся. Потом он обнимает меня – какое это нежное чувство, лежать вот так с ним рядом.

– Так должно было быть всегда, – говорю я.

– Я знаю, – отвечает он, но я вижу, что на самом деле он этого не знает, говорит это, чтобы доставить мне удовольствие.

Глаза вдруг увлажняются – ну что за низкое предательство, эти жаркие слезы, из-за которых я вся морщусь и съеживаюсь. Он шепчет мое имя и прижимает меня крепче, и я позволяю ему, и в глубине души мне хочется взять и снова с головой броситься в это все.

В тот день мы идем гулять по Хаббл-лейн. Он сообщает мне новости из города. Как Розенфельд заходил в галерею с художником Кэди Уэллсом, который заявил, что мой «Черный ирис» – это, пожалуй, величайшая картина на свете. А молодой поэт Кэри Росс проиграл в питейном конкурсе Скотту Фицджеральду, чья жена Зельда рисует пастелью и акварелью. И якобы примерно год назад она восторженно говорила Кэри о моих работах, которые видела, – но теперь она сама заперта в своей белой комнате. Мы говорим об этом и о разных других вещах, имеющих отношение к другим людям, а нас касающихся лишь косвенно. Столько имен, за которыми надо следить. Все эти имена придают ему сил. Забавно, как ясно я теперь это вижу.

Вернувшись к дому, мы на какое-то время задерживаемся под старыми каштанами. Листья – полоса бордового, желтого и алого у наших ног.

– Три дня назад на этих деревьях появился филин, – говорю я. – Такое чудесное большое создание, эта птица.

Он рассказывает мне, как на прошлой неделе в городе разбирал кое-что на складе и обнаружил пачку фотографий, которые сделал очень-очень давно, когда я впервые к нему приехала. Платиновые и палладиевые отпечатки.

Я не хочу об этом слышать.

– Посмотри на эти желтые листья, – говорю я и тянусь к листу, который еще висит на ветке. Невероятно яркий. Я прикасаюсь к нему – всего лишь прикасаюсь, – и он срывается.

– Эти твои фотографии были такие красивые, – продолжает он.

– Альфред, зачем ты приехал?

– Чтобы увидеть тебя.

– Иногда мне кажется, что ты приезжаешь меня увидеть, звонишь, пишешь и все прочее просто потому, что чувствуешь себя обязанным это делать.

– Я приезжаю, потому что хочу.

– Мне так не кажется.

Я говорю это без злобы, не потому, что хочу его задеть. Это просто факт. Но ему больно.

– Иногда, – говорит он, – я думаю: если бы я не встретился на твоем пути, твоя жизнь сложилась бы лучше?

Теперь это бессмысленный вопрос для нас обоих.

Я меняю тему.

– Как Доув? Все забываю у тебя спросить.

За последние несколько месяцев я начала даже слишком ясно видеть правду: что мы сделали, что не сделали, во что верили, чего хотели и что разрушили.

Я не говорю этого вслух. Теперь появился разрыв между тем, что я говорю ему, и той другой, шевелящейся во мне сущности – крошечной, жадной жизни, которая движется, будто маленькое растение из собственной черной земли, со своими собственными отдельными мыслями обо всем.

Я делаю ему с собой в поезд сэндвич, режу сельдерей и кекс.

– Не забудь отнести пальто в ремонт, – я указываю на петли для пуговиц, которые совсем истрепались и разлохматились.

Я вдруг осознаю – со смешной грустью, что пальто у него не застегивается нормально, потому что ему некогда или жалко времени на починку такой обыденной и необходимой вещи.

– Давай я сама зашью? – предлагаю я.

– Нет-нет, любимая, – говорит он рассеянно. – Я с этим справлюсь.

Я снимаю белье с его кровати, чтобы постирать. Складываю одеяла и убираю в шкаф. Выходя из комнаты, останавливаюсь у окна. Трава, пронизанная влажными сумерками, тополь, словно неземной страж на фоне неба. Много лет назад он потребовал эту спальню из-за вида. Каждый раз, приезжая на озеро, он первым делом поднимается на второй этаж, чтобы увидеть из окна тополь. Это так важно для него – знать, что все остается таким же, каким было прежде и каким он ожидает его увидеть.

В кухне пусто, на столе миска яиц, которую, должно быть, принесла Маргарет. Ее пальто нет на крючке. Видимо, она где-то снаружи. Я делаю себе чай и пишу ему. Как тяжело теперь даются письма. Вымучиваю страницу. Пишу о кошке, о доме. Спрашиваю, как проходит его день. Кажется, столько труда нужно вложить в то, чтобы просто перечислить новости, которые вроде бы что-то означают, но на самом деле – пустой звук. Я кладу ручку. Вспоминаю, как он впервые писал мне об озере, он и его жизнь были для меня тогда дымкой сна. Я еще жила в Техасе, но мое тело уже наполнялось его верой – в мой талант, в мое искусство, в то, чего я хотела, в то, ради чего готова была рискнуть всем. Тогда в письмах ему я изливала всю себя.

За кухонным окном – очертания неба, зигзаг тщедушных верхушек деревьев. Свет отражается в стекле. Едва заметная дрожь. Но что-то во мне приходит в движение, когда я смотрю на это.

XII

Идет первый снег. На земле легкий белый налет, последние глянцевитые листья. Я переношу на первый этаж, в гостиную, небольшую койку. Все лежит без дела, мои камни и кости на