Джорджия - Дон Трипп

Он начинает признавать, что у этого заказа есть и плюсы. Правда, не говорит этого мне лично. Он ни за что не скажет напрямую, что я была права. Но все же начинает взвешивать положительные стороны. Например, Стюарт Дэвис. Мои гигантские цветы – в таком месте, куда станут заглядывать все богатые современные женщины со своими дочерями и внучками. Но сумма его по-прежнему не устраивает.

– Эти условия никуда не годятся, – однажды слышу я, как он говорит Розенфельду. – Должен же быть способ переписать договор в нашу пользу.

В итоге в конце месяца я соглашаюсь на то, чтобы Стиглиц встретился с Дески от моего имени, чтобы обсудить условия контракта.

– Попроси его отодвинуть сроки, – говорю я.

– И деньги обсужу.

– Стиглиц, главное – дата. Это огромный проект, и я хочу его сделать, но боюсь, до первого ноября мне может не хватить времени, если они еще протянут со стройкой.

– Я настою на том, чтобы дату отодвинули, – говорит он. – Это невозможная дата. Необходимо пересмотреть несколько пунктов сразу. Ты сделаешь это бесплатно. Они могут оплатить нам материалы, но, если ты станешь работать без гонорара, по гениальному предложению Толстяка, то никакая денежная сумма не бросит тени на ценность твоего искусства.

– Что будет с деньгами, мне неинтересно, решай сам, – говорю я. – Для меня главное – сделать эту работу. И сейчас самое важное – дата. Мне нужно больше времени.

Он устремляется в Нью-Йорк, встречается с Дески и архитектором и возвращается с новостями: все улажено. Они приняли его уточнения. Согласились передвинуть дату с первого ноября на пятнадцатое, и работу я буду выполнять бесплатно. Наконец-то можно двигаться дальше.

К моему облегчению, разговор за ужином смещается на губернатора Рузвельта: все задаются вопросом, выиграет ли он в итоге на президентских выборах. Такое ощущение, что, когда ни включи радио, там каждый раз звучит его голос, обещающий, что федеральное правительство займется регулированием промышленности с целью создать новые рабочие места. Никто из нас не представляет, как такое возможно. Но новизна происходящего вызывает бурные споры, которые перетекают из столовой в гостиную и занимают долгие вечерние часы.

Обстановка на озере странная. У всего будто пропала опора с тех пор, как битва за Радио-сити завершилась. Я победила. Я это осознаю, вот только сражение меня изнурило. Ощущение, будто весь мозг – в клочья, такая ожесточенная велась борьба. Но, если вдуматься, чего ради? Ради того, чтобы в туалете на стенах появились мои рисунки? Иногда мне и в самом деле кажется, что дело яйца выеденного не стоило.

Я думаю о Нью-Мексико. Бывает, больше не думаю вообще ни о чем, кроме этого – уехать, вернуться туда. На сколько я бы там осталась? На четыре недели? На три месяца? Навсегда? Я скучаю. И крепко прижимаю к себе это чувство по ночам, когда не могу заснуть. Я вспоминаю, как однажды колесила на машине по Таосу и выехала на участок, засыпанный гравием. Я не ожидала этого. Впереди, насколько хватало глаз, было пусто, поэтому я смотрела в небо, следила глазами за вороном, и тут дорога изменилась, начала вдруг расползаться под колесами. Автомобиль стало заносить. Я резко выкрутила руль, чтобы выровнять ход. Помню, как услышала тихий свободный смех и не сразу осознала, что это смеюсь я сама – выжав ногой газ до предела, я летела все быстрее, в бескрайнюю прозрачную даль, которая втекала в меня и обтекала со всех сторон, божественная и в то же время сокровенная, как дыхание.

У себя в лачуге, выбрав холст покрупнее, я пишу по памяти. Цветы дурмана – белые, похожие на слуховой рожок, они растут повсюду вдоль арройос[27], распускаются после захода солнца и всю ночь испускают сильный аромат. Каждая часть этого цветка ядовита. Если его срезать, он проживет не больше нескольких часов. Я пишу его крупным планом, до краев холста, и кудри сине-зеленых листьев отзываются эхом на заднем плане. В какой-то момент я закрываю глаза и вижу форму цветка отпечатанной на внутреннем веке – с каким изяществом он падает, живее даже, чем если бы он был сейчас передо мной. Я легкими штрихами добавляю тонкие слои на каждый краешек. Мне хочется извлечь суть из каждой замысловатой детали, из каждого сгиба листа, каждой обнаженной линии – этот цветок настолько невероятен, что глаз невозможно оторвать. Мне хочется с головой провалиться в его бледное горлышко, в его загадку, в поверхности, которые станут мягкими до такой степени, что вы не разглядите на картине моей руки, в лепестки, настолько гладкие, что вы почти ощутите, как они касаются вашей щеки. Тут нет игры. Тут – строгость, равновесие и ясность. Все дело – в краях. Все дело – в том, как что-то настолько неустойчивое, как лепесток или волна, может обрести конкретный четкий край.

Когда картина готова, я пишу еще одну, но композиция с самого начала не ладится. Мои руки, цвет, форма – все никуда не годится. Верхний лепесток перекашивается, становится похож на клюв дельфина. Это не исправить. В отчаянии я срезаю холст с подрамника.

В середине ноября Дески наконец звонит сообщить, что дамская комната готова. Я собираю вещи и еду. В Радио-сити – сумасшедший дом. Повсюду снуют рабочие, повсюду штукатурка, опилки, недоделанное освещение, торчащие провода, стремянки, ведущие куда-то ввысь к незаделанным дырам в стене. В фойе в центре темно-красного ковра лежит люстра, а над ней на потолке – огромные крест и круг, обозначающие место, куда ее следует повесить. Я осторожно переступаю через все это, следуя за Дески и его помощницей. Мы пробираемся сквозь хаос на второй этаж и через проход в лесах попадаем в дамскую комнату. Она девственно чиста. Сияющая белизна. Все как мы договаривались. Идеально гладкий холст покрывает стены, мягкий изгиб потолочного свода и закругленные углы. Нам подмигивают восемь зеркал. Я провожу кончиками пальцев по стенам и вздрагиваю от радости. Это именно то, чего я хотела. То, из-за чего развязала войну со Стиглицем. Открытый пейзаж. Чистый лист.

Я поворачиваюсь к Дески и улыбаюсь.

– Вы довольны, мисс О’Кифф?

– Да.

Он оставляет со мной свою помощницу. Я распаковываю вещи и вдруг улавливаю запах – слабый сладкий душок сырости. Воздух влажный. Я чувствую влагу на лице и руках. Сначала не заметила. У меня замирает сердце. Комната не готова. Я смотрю на помощницу, но она села на какую-то коробку и сосредоточенно что-то записывает в блокноте. Я обвожу глазами стены. Взгляд падает на едва заметную тень в углу – слегка выпуклое место на гладкой поверхности. Я подхожу и провожу по холсту под этим углом. Кое-где холст сухой, но не везде: местами отчетливо угадывается влажная штукатурка. Пальцы нащупывают комочек рядом со швом. Я протыкаю комочек ногтем – из него вытекает белая жижа.