Джорджия - Дон Трипп

За окном у него за спиной деревья заливают сумерки. Во всем опять виновата я. Вот о чем он.

– Ты думаешь, тебе известно, что мне необходимо? – спрашиваю я.

– Ты считаешь миссис Норман заурядной. Ты ни разу не проявила к ней ни доброты, ни внимания.

– С чего мне проявлять к ней доброту?

– Потому что она, ее присутствие и работа по сбору средств, работа, которую она делает, поддерживает твое искусство.

– Я не нуждаюсь в ее поддержке.

– Она незаменима на всех уровнях управления галереей.

– Она незаменима лично для тебя.

– Точно так же, как некоторые вещи незаменимы для тебя.

– Это не одно и то же.

– Когда ты намекаешь, что я делаю нечто ужасное, изъявляя привязанность к миссис Норман, ты оставляешь за скобками тот факт, что у тебя есть очень много желаний. Ты многое хочешь увидеть и сделать, хочешь много где побывать. Все это для тебя просто необходимо. Тебе необходимо чувствовать себя свободной и уезжать когда захочется, и я стараюсь поддерживать тебя в этом, как бы ни было мне без тебя тяжело, но я знаю, что, когда ты счастлива и свободна, ты светишься. Ты обретаешь ясность и уверенность в себе – и как человек, и как художник. Ни в ком не бывает столько света. И я хочу этого для тебя. И всегда буду здесь, когда ты будешь возвращаться. Я буду скучать по тебе, когда ты станешь уезжать, но я в состоянии это снести.

Я смотрю на него прямо.

– Не притворяйся, будто это одно и то же. Ты мог бы поехать вместе со мной в Мэн или в Нью-Мексико. Мог бы принимать участие в том, что для меня важно. Но какое участие могу принять я в твоем увлечении этой женщиной? Ты выбрал нечто такое, что по изначальному замыслу должно меня унизить.

– Никакого замысла нет, – перебивает он меня.

Я смотрю на него. Его глаза смотрят в ответ, пустые. Не холодные. Не какие-либо еще.

Он продолжает.

– Я просто пытаюсь донести до тебя, как я это вижу. В последнее время мы с тобой так мало говорим друг с другом начистоту.

– Начистоту? Какое необычное слово. – Он смотрит на меня изумленно, и я вдруг понимаю, что, по его мнению, с нами всего лишь приключилась она. – Мне эта ложь противна.

– Нет никакой лжи.

– Ложь и интриги у меня за спиной – я не могу в этом жить.

Он морщится:

– Я не хочу этого ожесточения.

– Это не моя вина.

– Джорджия, ты не понимаешь, что делают со мной твои отъезды, и не понимаешь, сколь многого я хочу для тебя. Я хочу для тебя только самого лучшего. И всегда хотел.

Я ничего не говорю, и мы просто сидим в разных концах комнаты.

– Полежи со мной, – говорит он.

Это ужасное чувство – чувство, которое я ощущаю в груди, темнота, промокшая изнутри, боль, не по нему, а по тому, что когда-то было так прекрасно.

– Пожалуйста, – просит он.

Я иду через комнату и ложусь рядом с ним в его узкой кровати. Он обнимает меня, его губы – у меня в волосах, он обещает: отныне, что бы ни случилось, ожесточения больше не будет.

– Не говори так, – прошу я.

– Почему?

– Потому что оно будет.

– Нет.

– Когда ты меня обманываешь, я не знаю, кто ты.

Я чувствую, как он съеживается.

– Наш брак… – начинает он.

– Я не хочу об этом слышать.

Наш брак – необычный и никогда не был обычным. И все же мне интересно, как такое возможно – почему на свете больше нет никого, кто заставлял бы меня столько чувствовать, причинял бы мне столько боли, придавал бы столько полноты, кто раскалывал бы мою скорлупу и заставлял ощущать себя настолько отчаянно, невыносимо живой. Иногда, когда я так это вижу, я почти что верю в то, что в каком-то отдельном и самодостаточном месте все лучшее, что было между нами, – искусство, душа и такая безграничная страсть – возможно, по-прежнему существуют.

Он касается моей талии. Сначала осторожно, почти задумчиво – вот как он проводит ладонью вдоль моего тела.

– Так красиво, – говорит он со знакомым изумлением в голосе.

Он смотрит на меня, я перехватываю взгляд его темных глаз и знаю, о чем он просит.

Я уже почти говорю нет, но мне хочется вспомнить. Хочется снова оказаться в таком моменте, в том, когда перед его глазами – лишь тело, неважно, насколько изменилась наша с жизнь с тех пор.

Это будет прекрасно. Я знаю это сразу, как только щелкает затвор. Выйдет картинка из тех, что мне нравятся. Вплоть до едва различимого созвездия шрамов у меня на груди. Она – целая страна, эта женщина на фотографиях, для него она не старая и не молодая. А исключительно и неподражаемо – женщина.

VII

Он возвращается в Нью-Йорк открывать галерею. Я остаюсь на озере – готовить выставку.

Все остальные уехали. Я сношу стену между спальней и гардеробной, чтобы расширить пространство. Крашу пол темным оттенком сосново-зеленого и бросаю на пол коврики навахо. Расставляю по всему дому кости. Я называю их «мой мусор». Остальные вещи – вазы, фарфоровые безделушки – перемещаю, чтобы освободить место для моего мусора.

В конце сентября я отпускаю Маргарет на весь день. Я хочу кое-что сделать, говорю я ей, и для этого мне нужно побыть одной. Я кладу на кресло разноцветную пижаму, укладываю на нее коровий череп и долго вожусь, пока постановка не становится идеальной.

Я начинаю делать наброски форм, уводя складки ткани в абстракцию и превращая их в вертикальную плоскость каньона. Это будет мой ответ мужчинам, которые вечно заняты созданием Великого Американского Романа или Великой Американской Фотографии. Подшучу над ними. Линии красного, белого и синего, и этот мифический, неидеальный коровий череп – кусочек природы – будто плывет там, через центр картины, оголенная холодная сила кости, которая длится и длится, поднимаясь из синего цвета, будто безумная американская мечта. Продать ее не получится – кто станет вешать у себя такое? Но мне плевать. Пускай она им не понравится, но они ее заметят. Даже если не поймут. Они не творят страну так, как творю ее я. Они не видят, что самое волшебное и роскошное существует там, где им даже в голову не приходит поискать. Кости – это не то, что вы себе представляете. Я как-то сказала об этом Бек. Не смерть. Но жизнь, которая осталась.

Закончив картину, я ее изучаю. Она не красивая, но именно этого я от нее и хочу.

Я до боли в пальцах натягиваю новые холсты. Иду в сторону Флэт-рок почти