Джорджия - Дон Трипп

раз прислал фотографию, на которой мы с ним целуемся под деревом перед входом в дом на озере. Под фотографией он написал: «Сегодня я уничтожил триста отпечатков. Уничтожить этот не поднялась рука…»

Я ломаюсь на многоточии, на крошечных трех точках, которые сами по себе ничего не значат. Я помню этот поцелуй. Я стояла на цыпочках, он – чуть выше на склоне холма, я была укутана его плащом, и он прижимал меня к себе, обнимал так крепко и так тесно, будто говорил: есть это – и ничего, кроме этого, и я никогда тебя не отпущу.

Я не знаю тяги сильнее этой – тяги назад. Похоже, она сильнее чего угодно на свете, до сих пор.

Я поднимаю взгляд от письма. Комната – простая, глиняные стены домика – гладкие и голые. После того, как Бек уехала, я сняла со стен все украшения. Мне хотелось пустоты – лишь жар из окна, аромат цветов и журчание речки за окном. Хотелось покоя в этой пустоте.

Я шлю телеграмму.

Еду к тебе в пятницу, а то и раньше.

В тот вечер я иду встретиться с остальными в Большом доме, но они кажутся мне похожими на тени, фигурками, вырезанными из бумаги. После кофе я их оставляю и седлаю лошадь – еду прокатиться верхом вдоль хребта. Когда возвращаюсь, уже темно. Ставлю лошадь в стойло и иду через поле, слушая, как люцерна хрустит под сапогами. В окно Большого дома я вижу всех остальных, их освещенные силуэты двигаются в оранжевом свете. Я оглядываюсь на горы, с которых только что прискакала, и подставляю лицо ветру – впускаю его в себя и выпускаю.

III

Он встречает меня на вокзале в Олбани, и это чудеснейшее возвращение домой. Я даже сама не верю тому, как мне радостно его видеть, насколько все кажется обновленным. Он, как ни странно, выглядит очень бодрым и здоровым – я не помню его таким уже несколько лет. «Возможно, все дело в кострах», – шепчу я, хихикая, когда ранним утром мы лежим вместе в постели. Он водит по мне руками – по шее, по груди, касается той точки в самом центре и любит меня до тех пор, пока у меня не начинают болеть бедра.

– Я и забыла, как хорошо мне здесь бывает, – тихонько говорю я.

Он притягивает меня к себе и жадно целует в губы.

– Не забывай, – говорит он. – Никогда не забывай. Обещай, что не забудешь.

Мы проводим день под открытым небом. Озеро поблескивает, трава яркая и сочная, воздух пронизан запахом дикого винограда – и посреди всего этого Стиглиц, упрямый, стареющий, великолепный. Между нами снова то блаженство, что было когда-то, и в то же время все это опять совершенно новое.

Спустя какое-то время я раскладываю на полу все свои новые работы. Это хорошо. По-настоящему хорошо. Я зову его взглянуть, он приходит и садится в кресло, перегибается через подлокотник, на рубашке не хватает пуговицы, вокруг головы – нимб седых волос, темные глаза проницательно вглядываются в то, что я создала.

– Такие прекрасные, правда, Стиглиц?

Он кивает с улыбкой. Он счастлив.

– Ты видишь, – мягко произношу я, – как важно мне было туда поехать?

Чарльз Кольер перегоняет мой «Форд» через всю страну и доставляет к нам на озеро.

– «Привет», – говорю я церемонно, обращаясь к машине, – разреши представить тебе Альфреда. Альфред, познакомься, это «Привет».

Он фотографирует меня с автомобилем, дурашливые изображения рук, руля, темного обветренного лица, застенчивого взгляда через плечо в камеру.

– Совсем как раньше, – говорит он потом, прижимая меня к себе. – Я так люблю тебя фотографировать, с тобой никто не сравнится.

В ту осень, осень 1929 года, приходят новости с биржевого рынка. Стиглиц долго сидит над ними. Отразится ли это на продаже картин и фотографий? Конечно, это отразится на всем. Но мы все равно, как планировали, в декабре откроем новую галерею. Она будет называться «Американское место». Молодежь – Стренд, Бек и еще несколько человек – вовсю трудится над ней в городе. Они посвящают этому столько сил, что уже собрали более десяти тысяч долларов пожертвованиями для финансирования нового пространства.

Мы строим планы на возвращение в «Шелтон». Решено побывать на открытии нового Музея современного искусства. Он не слишком горит желанием. Он смотрит свысока на всех этих почтенных дам – миссис Рокфеллер, миссис Блисс, которые пренебрегли его мнением, когда строили свой новый музей, но во второй выставке участвуют Демут, Марин и я, поэтому он, поворчав, соглашается соблюсти приличия.

В Нью-Йорке очереди за хлебом тянутся мимо бесплатных столовых и заворачивают на соседние улицы. Гуляя по городу, я прохожу мимо сгорбленных силуэтов, укрывшихся одеялами, мужчин в натянутых на покрасневшие уши шапках, матерей, прижимающих к себе детей в рваных пальтишках.

Я обедаю у сестры Аниты в ее квартире на Пятой авеню. Входит ее дочь Куки – ей уже почти двенадцать, она унаследовала стройное изящество матери. Куки ест с нами вместе, а потом набивает карман виноградом и убегает играть. Анита говорит, что хотела бы купить еще несколько моих картин. Ее муж, Роберт Янг, которого теперь называют «отважным юношей с Уолл-стрит», во время краха нажил небольшое состояние, играя на понижение.

В «Американском месте», помимо главных залов, есть кабинет, который Стиглиц называет «сокровищницей», и небольшая кладовка, которую он переоборудует в фотолабораторию. Для потолка я выбрала белую краску, для стен – глянцевый серый. Это очень аскетичное пространство, свободное и современное. Двери из матового стекла. Он составляет тисненую карточку цвета слоновой кости, на которой простым черным шрифтом перечисляется все, чем «Место» не является:

Никаких официальных рецензий в прессе.

Никаких коктейльных вечеринок.

Никаких особых приглашений.

Никакой рекламы.

Никаких фондов и общественных организаций.

Никаких –измов.

Никаких теорий.

Никаких игр.

Никаких вопросов к тем, кто приходит.

Ничего на стенах, кроме того, что вы там видите.

Двери «Американского места» всегда открыты для всех.

«Очень по-стиглицевски», – говорю я с улыбкой, когда он показывает мне окончательный вариант – свою хитроумную шпильку в адрес Музея современного искусства и шумихи вокруг их недавней выставки, которая включала в себя мои работы маслом и шесть картин Марина. Его задетую гордость немного тешит то, что они решили все-таки выставить двух из его художников, но при этом он взбешен тем, что остальных четверых они так и не пригласили. Он всегда проклинал такие поступки, в его представлении они были свидетельством недальновидной политики фондов и решениями, которые принимают безликие богатые попечители.

Сразу после Нового года я