Джорджия - Дон Трипп

Из Чикаго приходит письмо от Джина Тумера, он спрашивает, не сохранилось ли у меня каких-нибудь писем, которые могла мне писать его покойная жена Марджери Латимер. Марджери умерла при родах – у нее началось кровотечение, но она была последовательницей «христианской науки», поэтому врача они не вызвали. Она родила младенца, через несколько мгновений впала в кому и умерла.

В своем письме Тумер говорит, что собирается приехать на восток, чтобы собрать письма Марджери для своей памятной коллекции. Я пишу ему: «Да, думаю, у меня есть одно письмо, которое она мне прислала, очень хорошее письмо – ваша жена была прекрасным человеком. Я в этом месяце буду в городе – и тогда найду его для вас».

Вообще-то я не планировала поездку в Нью-Йорк, но теперь решено. Как забавно – это маленькое намерение внутри меня потихоньку пробирается к цели само по себе, минуя здравый бодрствующий разум.

– Не понимаю, почему бы тебе не остановиться в «Шелтоне», – говорит Стиглиц, когда я сообщаю ему, что еду в город.

– Я остановлюсь у Аниты.

Я чувствую, что он в недоумении и расстроен, будто что-то потрескивает в тишине телефонной линии.

В Нью-Йорке я иду на выставку Бранкузи и наведываюсь к сестрам. Я прошу Клаудию зайти вместе со мной в «Шелтон», чтобы я поискала то самое письмо для Тумера. Пока мы пробираемся по Пятой авеню, я держу ее под руку.

– Даже мурашки по телу, – говорю я, – от того, что я снова могу ходить по улицам и не сходить от этого с ума.

После обеда с Розенфельдом в четверг я захожу в «Место» взглянуть на новые пейзажи Марина. Я рассматриваю один из них: он по-новому, в кубистском ключе, стал работать с пространством и цветом, – вдруг чувствую чье-то присутствие за спиной и оборачиваюсь. Я не сразу узнаю его, но потом понимаю, что это Джин.

– Как я рада вас видеть! – говорю я.

– Взаимно, – он жмет мне руку, у него теплые пальцы.

– Я не нашла письма, – говорю я. – Простите. Видимо, сунула куда-то и забыла. Оно было удивительно написано, и я продолжу его искать.

– Вы надолго в город? – спрашивает он.

– Так надолго, что уже хочу обратно.

Он говорит, что работает над эссе для литературного портрета Стиглица. Ему нужно тихое место, чтобы его закончить, и он собирается обратиться к другу, у которого есть дом на Лонг-Айленде.

– Приезжайте к нам на озеро, – говорю я. – Если вы пишете о Стиглице, разве там для вас не самое подходящее место?

– Я об этом не думал.

– В это время года там мертвая тишина. В доме сквозняки, но, если вы не возражаете против нескольких свитеров и пары мышей, с которыми придется делить стол, подумайте над этим.

– Думаю, я бы рискнул. – Пауза. – Хорошо, – говорит он. – Я приеду.

Позже я сочту свое приглашение странным, каковым оно, наверное, показалось и ему. Зато Стиглиц приходит от этого в неописуемый восторг: я настолько поправилась, что даже предлагаю кого-то пригласить.

– Ты снова станешь как раньше, – говорит он.

Я почти улыбаюсь. У него в кабинете новый рисунок Пикассо – стоящая обнаженная. Он хорошо бы смотрелся в коридоре второго этажа в доме на озере. Стиглиц с радостью отдает мне рисунок, и я ухожу.

Снова о Джине я вспоминаю в поезде по дороге на озеро Джордж, глядя на опустошенные поля, проносящиеся мимо. За окном начинает падать легкий снежок. Небо распадается на мягкие хлопья, они плывут вниз.

В первую неделю, что он проводит здесь, я большую часть дня лежу, запершись в спальне, с жуткой простудой. Я слышу, как он перемещается по дому, говорит с Маргарет. Он смешит ее и сам смеется с ней вместе. Это хороший и сильный звук – то, как он смеется. Потом на долгие часы наступает тишина, только стучат по клавишам машинки его пальцы. Он работает целый день, а потом идет выполнять разные мелкие поручения. В любую погоду забирает почту. Заводит мой автомобиль – следит, чтобы двигатель не замерз.

– Как это замечательно, – говорю я ему однажды за ужином, – иметь такого гостя, как вы. Столько пользы.

Он смотрит на меня поверх блюда с ростбифом, стоящего в середине стола, не зная, как воспринимать мой тон: поддразниваю я его или нет?

– С тех пор, как я приехал, вы все время болели.

– Это не означает, что я была не в состоянии оценить, как это замечательно.

Это и в самом деле замечательно. Я и предположить не могла насколько. Когда кто-то рядом с тобой полностью погружен в собственные мысли, в работу, в тишину.

Температура за окном падает до минус восьми. Озеро покрывается слоем льда. После обеда я устраиваю себе постель внизу у окна, приношу два одеяла и забираюсь под них, чтобы почитать новую книжку Юнга, которую Стиглиц дал мне в городе. Из какого-то отдаленного уголка дома доносится мягкий стук машинки, его пальцы – на клавишах, вот пауза между мыслями, потом неровный звук возобновляется: стук-стук-стук. Наверху задвигается ящик, открывается дверь, звук шагов вниз по лестнице. Он входит в гостиную и останавливается: не ожидал меня здесь увидеть.

– Вы не могли бы принести мне воды? – прошу я.

Он выходит и возвращается со стаканом.

– Итак, в конце концов она явилась миру, – говорит он.

– Едва-едва.

– Стиглиц несколько дней назад писал мне, как беспокоится о вас.

Я киваю.

– Дайте ему денек, и он подхватит мою простуду. Как говорит Ида: «Один чихнул – простыли оба».

Тумер смеется.

Я делаю глоток воды.

– Пожалуй, в следующей жизни я буду блондинкой-сопрано.

– Пощадите.

– Нет, – мотаю я головой. – Блондинкой-сопрано, которая берет очень высокие пронзительные ноты, и от них разбивается стекло.

– Но ведь вы перебили бы все окна.

– Именно этим я бы и стала заниматься. Тем более, что жила бы я в таком месте, где зима не как у нас, и остаться без окна-другого – не такая серьезная проблема.

– Может, в Таосе?

– В Таосе ужасно закрытое сообщество – и из-за этого сплошные драмы.

– Для вас это чересчур?

– Не то слово.

Он переводит взгляд с моего лица на шею. Лишь на секунду. А потом встает и говорит, что надо принести дров, пока не стемнело.

На следующее утро мы обнаруживаем, что в доме замерзли трубы. Приезжает Патнэм из жилищной компании.

– Их можно растопить, – говорю я.

– В такой холод – нельзя, мисс О’Кифф.

– Вы ошибаетесь, Патнэм.

Я даю ему четкие инструкции и отправляю в подвал, а когда он пытается уйти оттуда, не добившись результата, я загоняю его обратно, и наконец он делает все, как я сказала, и понимает, что я была права.

Снег все не кончается. Мне