Джорджия - Дон Трипп

и своей далекой. И как всегда – любимой. И я, как всегда, читая его письма, чувствую, как у меня внутри пробегает что-то теплое и нежное. Он пишет о новостях на озере – меняют трубы, роют траншеи. Он покрыл некоторые фотографии новым слоем эмульсии и заново их подретушировал, хотя я ретуширую гораздо лучше, чем он, – так он пишет. Он пытался читать Шоу, но настроение не то, поэтому переключился на «Дао» Лао-цзы. «Я счастлив за тебя, счастлив, что ты наконец отправилась туда, в свою Америку, в точку своего начала, – но в то же время мне грустно. Иногда я думаю – и мысль эта убийственна, – что ты была легче, когда пришла ко мне, что жизнь здесь со мной никогда не давала тебе всего того, чего тебе хотелось. Я никогда не давал тебе всего, чего тебе хотелось».

Я отрываю взгляд от письма. Я сижу на диване у окна. Кэтрин готовит ужин. Я чувствую запах жарящейся картошки и чуть менее яркий – запеченной ветчины. За окном опускается ночь, и мое лицо проявляется в длинном окне – лицо более взрослое, на нем лишь отголоски той девушки, которая приехала к нему, с темными волосами, туго стянутыми на затылке, – так я их тогда носила.

Он любил их распускать. Я помню. В те первые годы, что мы были вместе, ему нравилось, как они ниспадают, когда я была на нем сверху ночью в постели в маленькой студии с оранжевым полом, волосы укрывали нас тонкой черной сенью.

Я перечитываю письмо заново, как будто, если читать его снова и снова, я смогу найти путь назад. Наконец складываю его и убираю.

Я говорю Кэтрин, что хочу съездить посмотреть на ферму, где мы выросли, и написать там какой-нибудь сарай. Мы укладываем в машину холсты и краски и отправляемся все втроем – я, сестра и Кэтрин-младшая. Все изменилось, несколько знакомых ориентиров исчезли, дороги стали шире, чем в моем детстве. На полпути я понимаю, где мы. Какое-то время мы едем через болотистую местность с огромными ивами по обе стороны дороги. Маленькая Кэтрин в восторге, она хлопает в ладоши и прижимается лицом к стеклу. Деревья толстые, высокие и зеленые.

Кэтрин не сводит глаз с дороги.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– Ты счастлива с ним?

Я отвечаю не сразу.

– Счастье никогда не было моей главной целью.

– В браках бывают взлеты и падения. Они меняются. И перемены эти могут быть трудны. Ты будешь счастлива снова.

– Кэтрин, это больше, чем счастье. Счастье – это лишь часть.

Мы едем мимо просторных полей с поспевающим желтым зерном и валками скошенного сена. Едем мимо загорелых мужчин за работой. Едем до тех пор, пока я не нахожу подходящего сарая. Он глубокого красного цвета – цвета самой жизни, с острой крышей и каменным фундаментом. Скотный двор окружен перекладинами белой изгороди. Кэтрин-младшая уснула, свернулась клубочком вместе с розовым одеяльцем и куклой. Кэтрин идет поговорить с фермером. Я достаю краски. Когда сестра возвращается в машину, она достает книгу – почитать.

– Нет, – говорю я, передаю ей дощечку и кисть. – Рисуй тоже.

Она смотрит на меня в изумлении.

– Я не рисую. Только ты и Ида. Я – нет.

Я не отвечаю. Наконец она тянется за дощечкой.

Мы какое-то время работаем, и тут она говорит:

– Выходит не так, как я это вижу.

– Это не так уж и важно, – говорю я. – Пиши то, что чувствуешь по отношению к этому сараю.

Маленькая Кэтрин просыпается и идет бродить по полю. Она наблюдает за стрекозой.

Когда все готово, я ставлю наши картины рядом, ее и мою. При взгляде на картину сестры у меня перехватывает дыхание – такая скромная и нескладная чистота, ни тени смущения, голый неприукрашенный сон.

– Как красиво, – говорю я.

– Перестань, Джорджия.

– Я серьезно. Твоя мне нравится больше, чем моя.

– Я в последний раз кисточку держала в руках, когда мне было девять лет. Ты слишком добра!

– Разве я когда-нибудь говорила что-нибудь просто из доброты?

Она смотрит на меня, потом снова на картину. Моя – чище, сильнее, но в ее маленькой работе видна жизнь как она есть – когда-то я тоже это знала, в ней что-то пульсирует – раньше это было и у меня.

– Посоветуй мне что-нибудь, – говорит она. – Когда ты уедешь, я попробую еще раз. Что бы ты сделала, чтобы ее улучшить – или если я попытаюсь нарисовать все заново?

– Я оставлю тебе кисти и краски. И ты во всем разберешься сама.

VIII

В ту зиму мы никуда не ходим по вечерам. И гостей не принимаем. Сидим вдвоем в своих апартаментах в «Шелтоне». Мы переехали в номер побольше на тридцатом этаже. Каждый день он ходит в «Комнату» – готовится к выставке Марина, которая открывает этот сезон. Моя начнется в феврале 1929-го. Я перебираю свои работы, и меня охватывает ужас. Показывать особенно и нечего.

На открытие я прихожу в огненно-красной накидке. Лилии, городские пейзажи, листья с рваными краями и абстракция «Алексиус» с безудержным небом, вспененным облаками, которую я написала в честь брата, когда родился его ребенок.

Дороти Норман здесь. В обтягивающем черном платье она буквально сияет, и в лице ее – что-то глубокое и мягкое. Я вижу, как вскидывает она на него глаза, когда он просит ее с чем-то помочь, как быстро она отзывается. Мне ненавистна эта мысль. Мне ненавистен он, приведший ее сюда, не понимающий или не задумывающийся над тем, чего мне это стоит.

Ночью, когда мы раздеваемся перед сном, я вызываю его на разговор. То, что они любовники, он отрицает. Утверждает, что их отношения абсолютно невинны.

– Ты влюблен в нее?

– Конечно, нет! – резко отвечает он. Я встречаю его взгляд с таким спокойствием, которое прежде мне было бы не под силу. – Не начинай опять, Джорджия, – говорит он, уже озлобленно.

– Не перекладывай это на меня.

– У меня никого нет, кроме тебя. Никогда никого не было.

Я смотрю на него. Это неправда. Бек. Кухарка. Может, были и другие. Конечно, он мною манипулирует, используя слова «никогда», «никого кроме», но все-таки я знаю, что он каким-то образом убежден, что никогда меня не предавал. Я знаю, как он это видит: все эти другие женщины, эти увлечения, совершенно несущественны в сравнении с тем, что значу для него я. И иногда мне просто хочется встать в этот просвет – в эту убежденность, которая в его представлении делает все настолько чистым и честным.

Картин продается не много, но по большей части критики по-прежнему в неописуемом восторге. Похоже, они не чувствуют того, от чего я решила отказаться. Я недовольна тем, что создаю. Формы, которые я пишу, слишком безопасны. Им недостает дерзкой силы и