Джорджия - Дон Трипп

ему какао, он говорит, что перед отъездом из города искал бумагу для паспарту, потому что подарил миссис Норман одну из своих фотографий с облаками, и как же досадно, что той бумаги, которую он хотел, ни в одном магазине не было в наличии, и где ему теперь, как я полагаю, стоит ее искать?

– Ты подарил ей один из «Эквивалентов»?

Он не мигая смотрит на меня. Я смотрю на него.

– Не в этом суть, – говорит он. – Нигде не продают бумагу для паспарту старого типа. Ни у кого ее нет в наличии. Мы все зависим от милости считающих выгоду производителей.

Что-то глубоко внутри меня переворачивается вверх ногами. Он так дорожит этими облаками – говорит, что это не небо на фотографиях, а сама жизнь. Я совершенно раздавлена – не самим фактом подарка, а тем, как небрежно и будто между прочим он сообщил мне это, как будто не удар нанес, а так, бросил несущественную мелочь.

Я размешиваю какао. И, когда протягиваю ему, пальцы не удерживают ручку и чашка падает – комочки какао, керамика. Повсюду обломки.

VII

Я хочу уехать. Планирую поездку в Висконсин в июле – проведать Кэтрин и ее семью. По дороге заеду в Чикаго к брату Алексиусу с женой и их новорожденному малышу.

– Поехали вместе, Стиглиц.

Первый теплый день на озере, цветет сирень. Воздух насыщен ее терпким ароматом. Мы сидим на веранде. Он вклеивает в альбом газетные статьи о выставке, как и каждый раз после очередного показа.

– Поехали вместе, – повторяю я.

Он качает головой.

– Я слишком стар для таких путешествий.

– Шестьдесят четыре – это еще не старость.

Он смотрит на меня, мне трудно интерпретировать этот взгляд, а потом возвращается к своему занятию: вырезает, прижимает, переворачивает страницу.

Я нанимаю домработницу, Маргарет Проссер из деревни, чтобы о нем заботилась. Он отвозит меня на станцию. Сумки собраны, наличные деньги убраны в денежный пояс. Он целует меня, и я сажусь в вагон. Нахожу свое место. В окно мне видно, как он стоит между станционными столбами. Черный треугольник плаща внутри белого треугольника столбов. Его глаза находят меня, такое знакомое пронзительное сияние, поезд дергается, с усилием тянет, и мы начинаем движение. Стиглиц становится все меньше, глаза постепенно растворяются у него на лице, и вот он уже лишь крапинка, исчезающая в черном силуэте станционной двери у него за спиной, и машет его рука.

Отъехав на полстраны, я плачу. Сижу, отвернувшись к окну, пока платок не промокает насквозь.

Алексиус встречает меня в Чикаго на вокзале Юнион. Война его состарила. Он отвозит меня в Институт искусств, потому что я хочу увидеть собрание Бартлетта[20] – полотна Моне и несколько вангоговских. Я поражена завитками цвета у Ван Гога и тем, как из быстрых взмахов краски, мазок за мазком, он выстраивает более крупные дуги подвижного света, ветра и воздуха. В полдень Алексиус за мной возвращается, и мы едем в больницу взглянуть на новорожденного младенца и жену Алексиуса Бетти. Они втроем образуют такое чудесное созвездие, у меня при взгляде на них теплеет на душе. Младенец – на руках у брата. Крошечная голова покоится в его ладони. У Алексиуса лицо измученное, грустно видеть, что из него будто выкачали саму жизнь, вот только глаза вспыхивают каждый раз, когда он опускает взгляд на ребенка.

– Какая хорошенькая, – говорю я. – Такая незамысловатая вещь – все эти крошечные пальчики, правда? Повезло вам.

Брат смотрит на меня. Возможно, уловил в моем голосе затаенную грусть.

– Ты всегда заботилась о нас, когда мы были маленькими, – говорит он.

Я смеюсь.

– Да, можешь себе представить?

– Ты была очень хорошей старшей сестрой, Джорджия.

Он везет меня обратно на станцию и сажает в поезд, который едет на запад, в дикий край. В вагоне-ресторане я заказываю себе яйцо пашот. Все пассажиры играют в карты.

Когда я приезжаю в дом Кэтрин в Портидже, меня уже дожидаются письма Стиглица. Так странно видеть их там. Мы с Кэтрин идем прогуляться к реке вместе с ее дочкой, тоже Кэтрин. Переходим мост, и Кэтрин-младшая, которой в ее пять лет не свойственна робость, переплетает свои крошечные пальчики с моими, и мы гуляем по лесу на противоположном берегу. После обеда я ложусь на тахту на веранде, а когда просыпаюсь, обнаруживаю девочку лежащей рядом со мной. Она спит, и ее личико так напоминает мою сестру, и одновременно в них обеих угадывается сходство с нашей матерью, как будто это новое крошечное создание – копия того, чем мы были когда-то, а я – воздух вокруг нее, который она то вдыхает, то выдыхает. Я смотрю, как она дышит, как поднимается маленькая грудная клетка, медленно и ровно.

Он в тысяче миль от меня. Колышет ли ветер летнюю зелень лугов на холме? Долетает ли он до веранды, чтобы коснуться его лица? Остановится ли он на секунду, почувствует мое присутствие в этом нежном порыве ветра?

На сердце у меня тяжело. Кэтрин, с детства чувствительная, замечает это.

– Что тебя беспокоит, Джорджия? – спрашивает она, когда как-то утром мы встаем позже обычного и болтаем на кухне.

– Просто все стало непросто.

– Со Стиглицем?

– Да. Даже он бывает непростым! – смеюсь я.

Она смотрит на меня, не смеется, ее глаза, темные и ласковые, вглядываются, изучая.

– Дело ведь не только в этом, да? – спрашивает она. – Другая женщина?

У меня внутри что-то замирает. Я качаю головой.

– Как бы мне хотелось, чтобы все было настолько просто.

– Неправда, – говорит она.

Когда мы росли, младшие всегда старались мне подражать. Я единственная всегда знала, кто я и чего хочу. Сейчас я вспоминаю об этом, когда смотрю на сестру с ее Кэтрин-младшей – на безграничную радость в ее глазах всякий раз, когда она видит веселую мордашку дочери. Когда я думаю о нас, пятерых сестрах, то вижу, как наши жизни начали обретать свои направления, становиться теми жизнями, которые нас ждут. Анита – общительная, элегантная, богатая. Ее муж Роберт – финансист. Этой весной Анита купила одну из моих цветочных картин, белую лилию на красном фоне, – и хвастается гостям, когда устраивает приемы. Клаудия и Ида, которые теперь обе работают медсестрами, посвятили себя несравненному удовольствию, которое доставляет забота о других. И Кэтрин. Милая добрая Кэтрин одна из нас пятерых была одарена этой добродетелью – быть женщиной в самом истинном и самом благородном смысле этого слова. Она – единственная из сестер, кому я иногда завидую. Жизнь Кэтрин больше всего похожа на ту, которая, как мне порою кажется, могла бы быть и у меня. Ту жизнь, возможность которой я упустила.

В своих письмах он называет меня дорогой беглянкой