Джорджия - Дон Трипп

А может, само мое искусство для меня потускнело. Когда я смотрю на свои картины, мне не вполне нравится то, что я вижу. Ракушки, белые цветы и даже городские пейзажи – пожалуй, в них слишком много контроля. Я спрашиваю, видит ли он это. Говорит, что не видит. Ему нравится элегантность нейтральных оттенков. Хотя цвет – моя сильная сторона, он никогда по-настоящему не верил в эту мою страсть и теперь как будто вздохнул с облегчением от того, что она меня отпустила.

Как-то утром в ту осень я лежу одна в постели и обнаруживаю в ткани ночной рубашки маленькую круглую штучку, похожую на стеклянный шарик кукольного размера. Ниточку, собравшуюся в комок. Потом я осознаю, что шарик не в ткани, а под кожей у меня на груди, маленькая твердая сфера, катающаяся у меня под пальцами. От нее не больно.

Я показываю шарик Стиглицу, его лицо искажается испугом, когда он тоже его нащупывает, и мне приходится спрятать собственный страх – весь, без остатка, – лишь бы успокоить его.

– Это не опухоль, – говорю я.

– Это именно она.

– Слишком маленькая. Просто какой-то глупый волдырь под кожей.

Он все щупает и щупает это место.

Он сидит со мной в приемной у врача, совершенно раздавленный. Грызет ногти. Я никогда не видела, чтобы он это делал.

– Не волнуйся ты так, – говорю я. – Ты такой милый. Любишь меня.

Он поднимает глаза на мое лицо, они необычайно темные.

– Люблю тебя? – переспрашивает он. – Ты – моя жизнь.

– Альфред, со мной все будет хорошо.

Но мои слова до него не доходят, и его страх раскачивает мою собственную дикую панику. Я отвожу взгляд.

– Перестань, – прошу я. – Пожалуйста. Мне нужно знать, что все будет хорошо.

Нас приглашают. Во время осмотра он сидит на стуле для сопровождающих и постукивает туфлей по полу, пока прохладные знающие пальцы врача проводят осмотр. Я чувствую себя ярдом ткани, разложенной на столе, – неживой, туго натянутой.

– Похоже, это оно, – наконец говорит врач.

У него строгие голубые глаза. У меня намокают ладони и что-то дрожит внутри – должно быть, сердце, – когда он говорит нам, что придется сделать разрез и достать эту штуку.

Стиглиц легко целует меня в веки, и меня укатывают по стерильному, безупречно вымытому коридору «Маунт-Синай» – вонь антисептика, жестоко натертые линолеумные полы, решительные деловитые медсестры в больничных белых одеяниях.

Я закрываю глаза, чтобы снова почувствовать сухое касание его губ, скользнувших по моим векам, пока эфир погружает меня куда-то вглубь, комната сужается до крошечного круга света, разум очищается от всего лишнего.

Киста доброкачественная. Но требуется время на восстановление, боль такая сильная, что я не могу поднять руки. Даже сесть почти не получается.

– Они так глубоко разрезали, – шучу я, когда он приходит проведать меня в больнице. – Ты что, сказал им, чтобы они отсекли кусок моего каменного сердца?

Такой черный юмор ему не по душе.

Боль мучительная, даже после того, как меня уже выписали домой. Форма груди изменилась, кожа вокруг швов сморщена, разрез – длинный и синий.

Он от меня не отходит. Вызывается менять повязку.

– Ты же не умеешь, – подтруниваю я над ним и изгибаюсь, чтобы самостоятельно отодрать марлю. Дергаюсь от боли. Боль такая острая, будто гвоздь вогнали между ребер. Вскрикиваю.

– Любимая, – произносит он, опуская меня обратно на подушку.

Он осторожно удаляет повязку, накладывает на рану свежий слой мази и накрывает новым куском марли. Вытряхивает маленькую белую таблетку из бутылочки на прикроватной тумбе и протягивает мне стакан воды.

– Что тебе принести? Книг? Бумаги? Хочешь порисовать? Болит не сильно? Обязательно говори до того, как станет невыносимо.

Я смеюсь.

– Невыносимо для кого из нас?

– Ты права, – говорит он. – Мне нестерпимо видеть, как ты страдаешь.

Однажды он проводит весь день в кресле у моей кровати, читает мне вслух «Тара» Шервуда Андерсона. Он то приходит, то уходит, приносит тарелки с нарезанным апельсином, крекер, горячий суп и чай. Так приятно ощущать эту близость, тихий огонь, который снова дрожит, нежный и спокойный, как прежде.

Даже когда он уезжает в галерею, каждый час звонит проведать, как у меня дела.

Открытие выставки в том январе я пропускаю. Боль по-прежнему слишком острая, я едва могу стоять на ногах. Он присылает к нам домой Розенфельда с цветами.

Розенфельд только вернулся с юго-запада и, пока мы сидим в гостиной, без конца рассказывает о дикой красоте Таоса[19].

– Там сейчас так много художников, и писателей тоже. Городок превращается в культурную Мекку.

– Я слышала, там всем заправляет Мэйбл Додж Лухан.

– Ты с ней знакома?

– Один раз виделись.

Я не прибавляю, что в тот раз она показалась мне более крупным женским контрапунктом Стиглица – она тоже перемещала людей в пространстве, приваживала важных и все в таком духе.

– Хотел бы я увидеть, что бы ты там написала, – говорит Розенфельд. – Там такие сильные цвета и свет.

– Действительно настолько восхитительно, как утверждает Марин?

– Абсолютно. Тебе бы там очень понравилось, Джорджия. Как никому другому.

– Жаль, что именно сейчас я даже до кухни еле-еле добираюсь.

Он смотрит на меня своими мудрыми печальными глазами.

– Мне это место сразу напомнило тебя. Что-то такое в тебе, до чего никому не дотянуться.

Я стряхиваю с юбки надуманные крошки и говорю, что это очень мило с его стороны и, возможно, когда-нибудь я наберусь сил для путешествия и съезжу туда. Я люблю путешествовать и только и мечтаю о том, чтобы когда-нибудь вытащить Альфреда из Манхэттена и привычной колеи озера Джордж.

Он улыбается. Добрый друг, Толстяк. Он любит нас обоих и знает Стиглица со всеми его недостатками лучше всех, не считая меня.

Когда он уходит, я продолжаю об этом думать. Раньше я часто говорила Стиглицу, что мне очень не хватает такой земли – с открытыми равнинами и по-настоящему большими просторами, – но у него в ответ всегда что-то такое странное делалось с лицом, что я перестала об этом говорить.

Джон Марин ездит в Таос уже много лет, а прошлым летом и Стрендов туда тоже выманила пышнотелая и буйная стихия по имени Мэйбл Додж Лухан, девушка из богатой семьи, вышедшая замуж за большевика и большую часть жизни пытавшаяся изжить свое буржуазное детство. Бек, которую я постепенно начинаю прощать, рассказывала мне, что это совершенно потрясающее место и, пока они были там, она ощущала невероятное спокойствие и полную отрешенность вообще от всего.

Мне знакомо это западное небо. Иногда, когда я рисую в одиночестве, приподнимается завеса, и я позволяю