Джорджия - Дон Трипп

– Элизабет?

Он роняет голову и говорит, что ему необходимо, чтобы я его выслушала. Все это было ошибкой, просто увлечением, но как же одиноко ему было без меня. Он страдал, не мог спать, однажды ночью Бек пришла к нему и обняла – и это стало как будто чем-то, чем на самом деле не являлось. Он быстро добавляет, что секса как такового не было, но и она, и все остальные неправильно это трактовали. И возможно, для него, продолжает он, это был хороший урок – то, что я вот так уехала. Теперь он осознал, как сильно нуждается в моей строгости, в моем чувстве порядка.

– Скажи мне правду, – говорю я.

– Правда в том, что ты единственная женщина на земле, которая должна быть мне близка, – говорит он. – Моя любовь, моя родная, самая дорогая и нежная. Бедный Толстяк, – добавляет он. – Боюсь, он увидел меня с худшей стороны.

Я слушаю его и не перебиваю.

Только вечером за ужином в гостиной, копаясь в пластинках, чтобы выбрать, что поставить на граммофон, я нападаю на Бек и замечаю, как это нелепо, когда женщина носит брюки. Нет, ну правда.

Она пытается от меня отбиться. Стиглиц сидит и только переводит взгляд с меня на нее и обратно, как будто он здесь ни при чем.

– Кого ты из себя строишь? – спрашиваю я. – Почему вообще женщина должна выглядеть как мужчина? Что это означает? Объясни мне.

Стиглиц снимает очки и стирает со стекол нечто невидимое.

Она уезжает, не попрощавшись со мной, страницы, которые она печатала, так и лежат ровной стопкой рядом с «Короной». Только поздней ночью я позволяю ему приблизиться, вернуться ко мне в постель.

– Мне нужна от тебя только правда, Альфред. Понимаешь? Отныне и навсегда.

– Ни одна другая женщина на всем белом свете и близко не дотягивается до того, что значишь для меня ты. Вот тебе правда.

Какое-то время мы лежим молча.

– Мне нужно было это время вдали отсюда, – говорю я. – Море, пространство. Это было нужно мне так сильно, что я даже почти испугалась, что не вернусь.

– Но теперь ты дома.

– Там все было таким красивым – даже мы с тобой. Жаль, что я не смогу объяснить.

– Не нужно объяснять.

– Я хочу, чтобы ты поехал туда со мной, – говорю я. – Чтобы мы поселились там в маленьком домике. И просто были вместе.

Он кивает, на губах – улыбка.

– У нас тут работа. Сейчас самый сезон.

– Я боялась… – говорю я.

– Тс-с-с.

– Мне нельзя тебя оставлять…

– Милая, больше ничего не говори. – Голос у него тихий и мягкий, но чем он нежнее, тем сильнее во мне разгорается тревога.

– Мне так нужен был этот отъезд…

– Тс-с-с… Джорджия, любимая. Ты дома. Есть только мы, и никого больше.

V

Вроде обычная осень, как любая другая до нее, но ощущается иначе. Я занимаюсь тем же, чем и всегда. До ноября пишу в лачуге, потом перемещаю мастерскую в дом. Он лопатой загружает в печь уголь и поддерживает огонь. Это его обязанность – следить за тем, чтобы было тепло и светло, и поддерживать мою уединенность, которую я так люблю и которая так его огорчает.

Он с головой уходит в работу. Разгуливает в рубашке, надетой наизнанку, с развязанными шнурками на ботинках, небрежно набрасывает плащ, когда выходит тягаться с Вечностью: маленькая одинокая фигурка, ветер треплет его плащ, ручной «графлекс» развернут объективом вертикально вверх. Он фотографирует облака, пока шею не сводит так, что он едва может ею шевелить. Я мажу ее бальзамом Слоуна, приказываю лечь в постель, но через несколько часов обнаруживаю, что его опять нет – ускользнул в свою фотолабораторию в сарайчике. Нахожу его там, сделанные им фотографии выступают нам навстречу в ванночках с проявителем, под водой колышутся и дрожат длинные, будто сделанные кистью, мазки облаков.

Я улавливаю иронию. Говорю об этом ему: я выбираю для работы вещи на земле, а он тем временем завладел моим небом.

Они кажутся мне окоченевшими, мои пейзажи. Цвета насыщенные, даже бьющие через край, да, упрощенные формы – листья, березы, этюды с водорослями из Йорк-Бич, изображение двух авокадо, лежащих на зеленой салфетке. Точка отраженного света у них на кожуре кажется, пожалуй, чересчур совершенной, даже натужной – неестественной. Вот каким все это представляется мне теперь. Неестественным.

Задачи моей работы изменились. За исключением розовой луны над морем, которую я написала в Мэне, в картинах, созданных этим летом, нет неба.

Пока мы собираем вещи, чтобы уехать с озера, небо начинает сгущаться, темнеть, и вдруг – белая метель.

– Снег на озере! – восклицает он, глядя в окно на падающие хлопья. – Всегда мечтал это увидеть.

Я беру его под руку, и мы выходим прямо в это все, вместе смеемся, роняем друг друга в снег, как дети. Катимся вниз по холму, снег липнет к лицу, набивается в рот.

Вернувшись в дом, мы разуваемся. Я насквозь промокла, руки – красные и ничего не чувствуют. Он разводит огонь. Я замечаю, что он как-то притих. Поднимаю на него взгляд. Ни слова не говоря, он берет меня за руку и тянет к зеркалу в прихожей. В зеркале отражается окно у нас за спиной, а за ним – удивительный обледеневший мир. Лицо в зеркале – не мое, это лицо более молодое, улыбающееся, без морщин, на щеках румянец, и глаза такие яркие…

– Взгляни на себя, – говорит он.

Мы молча ужинаем. Почти счастливые. Почти такие, какими были прежде. Он заботится об огне, опускается ночь, мы вместе сидим у окна и смотрим на дворовые постройки, спеленутые белизной, и на могучий лунный свет, прорезающий в снегу дорожки.

– Невыносимо красиво, – шепчет он чуть слышно.

VI

Он принимает решение, что моя выставка в марте 1924 года будет проводиться как совместный показ: его работы и мои. Мои картины будут в зале побольше, а его крошечные отпечатки с облаками – в двух маленьких помещениях Галерей Андерсона. Он весь в предвкушении. Мне трудно разделять его радостное волнение после фиаско прошлогодней выставки моих работ и тона критических отзывов.

Я аккуратно отбираю картины для выставки. Сплошь консервативные вещи, не больше трех абстракций, все остальное – настолько предметно, насколько это для меня вообще возможно. Я хочу, чтобы их увидели так, как нужно мне.

В газете Brooklyn Eagle одна женщина, с которой мы вместе были в Лиге студентов-художников, пишет о девушке, которую она тогда знала. Как они называли меня Кудряшкой. Как я позировала другим художникам. Да, она хвалит точность моих мазков, но куда больше ее внимание сосредоточено на девушке, которая теперь стала женщиной: «Уж