Джорджия - Дон Трипп

– Я художница, Стиглиц. Весь этот бред про извечную женственность, глубинную женскую суть, пронзительность и исповедальность – полнейшая чушь, которой они порочат мою работу. Обесценивают все, что я пытаюсь сделать. Ты говоришь, что я не должна позволять подобным высказываниям вредить моему искусству. А они, представь себе, вредят. И всегда будут вредить. Как же иначе? Ты должен их вразумить.

Он смотрит на меня отчужденно. Это совсем на меня не похоже – сказать так много за один раз, но сейчас все между нами опрокинулось, вывернулось наизнанку, встало вверх ногами, и это совсем не похоже на него: он спокоен и неподвижен, ничего не говорит, его окаменевший взгляд обращен на мое лицо.

– Ни одного мужчину никогда не обесценивали так, как они обесценивают сейчас меня – убежденные в том, что имеют полное право это делать, – говорю я. – Ты просишь, чтобы я смирилась? Вот с этим? А потом, для полноты картины, говоришь, что я сама виновата в том, что это вызывает у меня такие чувства?

– Я не об этом говорю.

Он именно об этом говорит. У него такое выражение лица, что у меня в груди что-то лопается, такое выражение лица, будто я омерзительна и он не вполне понимает, я ли это вообще. Я разогнула уже все завороты скрепки. Получился один тонкий прямой отрезок.

Наконец выставка заканчивается, во всех отношениях успешно. Двадцать картин продано за три тысячи долларов, нам хватит этих денег на целый год. Спустя два месяца в Галереях Андерсона выставляется сто шестнадцать его фотографий. Музыка облаков, яблоки под дождем, тополя и ветхая лачуга на холме у озера, портреты Розенфельда, Джона Марина и меня, шесть изображений обнаженного тела Бек Стренд.

Часть третья

I

В конце мая Китти рожает первенца и погружается в глубокую депрессию. Из больницы ее не выпускают – странные вспышки ярости. Неконтролируемые. Она плачет и умоляет вызвать отца, он едет ее проведать, но она бросается в него предметами и рыдает пуще прежнего.

– Я порчу все, к чему ни прикоснусь, – говорит он в поезде по дороге на озеро Джордж. – Китти – невинное дитя. Я смотрю на нее, смотрю на тебя и чувствую себя преступником.

– При чем тут я?

В его глазах – пустота.

– Я старик. Я никогда не смогу быть тем, кто тебе нужен.

Я изумленно смотрю на него и понимаю то, что он говорит, не говоря, – ребенок, малыш, которого я хочу и которого он бесконечно откладывает.

– Не сваливай все в одну кучу, – говорю я. – За Китти хороший уход. С ней все будет в порядке.

Он отворачивается. Поезд грохочет. Дальше мы едем без слов. Жизнь повинуется тиканью заводного механизма.

Он вскрывает конверты с письмами Элизабет, в которых она присылает свежие новости о состоянии Китти.

– Без улучшений, – говорит он с лицом, искаженным чувством вины. Похоже, он злится, что я не разделяю его мучений.

– Я ничем не могу помочь, – говорю я, и его раздражает, что я могу быть так бессердечна и так послушна судьбе, когда на самом-то деле (пусть прямым текстом он этого и не говорит) именно я стала причиной развала его семьи.

Он сообщает, что пригласил на озеро свою бывшую секретаршу Мэри Рэпп. На два с половиной месяца.

– У нас так долго никто не гостит, – говорю я.

– У них нет денег. С тех пор, как ее муж на войне отравился газом, он не работает.

– Они приедут вдвоем?

– Только Мэри.

– А как же их двухлетка?

– Она тоже приедет. – Он бросает на меня быстрый взгляд. – Джорджия, тебе будет полезно попробовать пожить с ребенком.

«Он хочет меня проучить» – вдруг приходит мне в голову мысль – прежде, чем я успеваю ее остановить. Меня пронзает гнев.

Не проходит и недели, как они приезжают. Мэри была его помощницей в «291». За годы знакомства он сделал дюжину ее портретов (не слишком целомудренных), и я никогда особенно не доверяла необычной близости, которую между ними замечала. Она могла вдруг как бы между делом сказать что-то такое, что напомнило бы мне, что она была в его жизни задолго до того, как в ней появилась я. Ее девочку я невзлюбила в первую же секунду, как только увидела. Кошмарный белокурый чертик в платьице – первоклассная плакса, чьи рыдания способны разбудить и мертвого. Стиглиц над ней так и трясется. На второй день после их приезда она сидит за завтраком у него на коленях, и он кудахчет от радости, глядя, как чудовище хватает ручонками его тост и сжимает, пока масло не начинает лезть сквозь поры в хлебе и размазываться по ее пальцам, после чего она заталкивает все это себе в рот. Он вытирает ей подбородок, и она роняет голову ему на грудь, устраивается поудобнее – кухня, семья, нежные ароматы завтрака еще витают над плитой. Ведь это была моя мечта. С его стороны это ужасно. Подло – вот так играть с этим. Как будто бы я – очередной его ученик, очередной Стренд, которого надо осадить, потому что он зарвался и просит слишком многого.

Стиглиц смеется, когда она протягивает руку, чтобы подергать его усы, потом она резко дергает ногами и едва не опрокидывает апельсиновый сок. Извиваясь, сползает с его колен и выбегает из кухни. Где-то в прихожей хлопает дверь, слышен мягкий голос Мэри: «Ивонн, надо вести себя хорошо». В ответ девочка разражается воплем.

– Просто очаровательная, – говорит мне Стиглиц. – Правда? Это же надо, чтобы настолько маленькое существо производило такой тарарам. Прямо двадцать котов на заборе. Просто потрясающе.

– Избалованная соплячка.

Он оглядывается на меня.

– Ну, это ребенок, как же иначе.

– Ерунда. Не все дети так себя ведут.

Я встаю и выхожу из кухни.

Я принимаю решение, насколько это возможно, избегать общения с ними. Я объясняю это ему четко и ясно. Я буду подавать еду. Мэри может потом убирать со стола. А если ей вздумается занимать нашу домработницу купанием ее ребенка перед сном (последние два вечера так и было), тогда пускай сама моет посуду. Я не стану приглашать ее после ужина побеседовать в гостиной об искусстве или политике. Она – его гостья. Это строгое условие. Не моя.

Я разъясняю ему все это и вижу, что веки его странно подергиваются – с ним это бывает, когда я говорю с ним слишком жестко и он не может со мной справиться или возразить, потому что знает: лучше даже не пытаться меня переубедить.

Однажды вечером, в разгар его спора за ужином с Розенфельдом, который только что приехал, он рьяно доказывает, что жизнь,