Джорджия - Дон Трипп

С Бек Стренд я знакомлюсь только в августе следующего года. Стиглиц приглашает обоих Стрендов той осенью на озеро, но Пол слишком занят и не может приехать. Бек присылает письмо, сообщая об этом, и спрашивает, нельзя ли ей приехать одной.

– Скажи, чтобы приезжала прямо сейчас, – говорю я.

– В доме слишком много народу.

– Она может остановиться в гостинице, которая тут неподалеку. Так будет даже лучше. Я тогда смогу понять, нравится ли она мне, прежде чем она начнет путаться у нас под ногами.

На следующий день после приезда Бек мы зовем ее на озеро – искупаться, прокатиться на лодке вокруг острова и потом – к нам на чай. Она искрится от радости, все время подпрыгивает, оглядывается по сторонам, говорит, как все чудесно, и вздыхает – похоже, она немного влюблена в нас обоих. Рассказывает мне, что, когда они с Полом чуть раньше этим летом гостили у Розенфельда, я повсюду была с ней.

– Как это?

– Ваши картины. Он сказал мне, что весной Альфред наконец позволил ему купить несколько штук. Видимо, счел, что он этого достоин. – Она нерешительно улыбается. – Так вот, у него в доме есть одна комната, которая сплошь одна лишь вы – ваши яблоки, ваша синяя гора, ваша канна. Мы с Полом были так счастливы в этой поездке, ведь он мой самый-самый, понимаете, и это было для нас идеальное время.

Она продолжает без умолку болтать. Я отламываю кусок от булочки, отрезаю кусочек масла. Она недурна: бледная, с длинными руками и ногами, кокетка. Меня она называет своей Джорджинькой. Своей О’Киффски. Она провела здесь всего один день и уже считает, что мы с ней подруги. Делает комплимент моим босоножкам.

– Я купила их, когда мы с сестрой ходили по магазинам в городе.

– Шикарные.

– В них удобно гулять.

Пол прислал ей бумагу и холст.

– Надо и мне попробовать сесть за монберт, – говорит она.

– Ты хотела сказать, за мольберт? – спрашиваю.

Она кивает.

– Вот вроде все есть, только идеи в голову не идут, – говорит она и вдруг озаряется радостью. – Слушай! Мне нужен галстук к моей матросской блузке – как думаешь, у Альфреда не найдется лишнего, чтобы мне одолжить?

В ту ночь в постели я говорю ему, что надо бы пригласить ее опять, чтобы еще раз сходить искупаться.

– Тебе нужно ее пофотографировать, – говорю я.

Он молчит, потом спрашивает:

– Ты не против?

– У меня работа, и к тому же она будет более уступчивой моделью.

И вот на следующий день – несмотря на то, что уже середина сентября, воздух по-прежнему теплый – Бек снова у нас, и мы вдвоем заходим в озеро, обе без одежды.

– Ух, холодрыга! – кричит она, окунувшись. – Давай, О’Киффски!

Вода прозрачная и холодная, я чувствую, как она затекает в меня, обступает со всех сторон, когда я лежу на спине на поверхности у края причала, волосы расплываются по воде. Она рядом со мной, тоже спокойно лежит на воде, вдруг ее ладонь касается моей. У меня закрыты глаза, но тут на лицо падает тень, когда я их открываю, он стоит на причале, заслонив от нас солнце. В руках у него камера, и я вдруг понимаю, что больше не хочу здесь находиться.

Она его тоже заметила и хохочет. Он переводит взгляд на нее. Я выхожу из воды, вытираюсь полотенцем.

– Уже уходишь? – спрашивает он, оглянувшись.

– Мне надо работать.

Я улыбаюсь. Улыбка – разрешение.

Это продолжается день за днем: они резвятся, он фотографирует ее на опушке леса или в воде.

– И все время голышом, – восторженно смеется она, когда я присоединяюсь к ним ближе к вечеру. – Он меня сегодня столько раз сфотографировал – не сосчитаешь!

Слава богу, он при деле, думаю я. Оставляю их и растворяюсь в работе. Я пишу абстракции озера – чувственные складки холмов, отражения, небо. Смеха ради рисую свою лачугу в темных приглушенных тонах. Чтобы подшутить над мужчинами и доказать им, что я не ограничиваюсь одними лишь красными, розовыми и синими оттенками. Я способна сотворить что-нибудь уныло-коричневое ничуть не хуже, чем это делают они.

Однажды через открытую дверь в лачугу до меня доносится ее крик: «Альфред!» В голосе – игривое искрящееся веселье, они где-то неподалеку. Наверное, на лугу. Я прекрасно знаю, что только так он может спасаться от мрачных мыслей, – ему обязательно нужно, чтобы кто-то или что-то его развлекали. Пускай уж лучше она, чем я. Мне надо работать.

Он показывает мне несколько напечатанных фотографий Бек.

– Чудесные! – говорю я, перебирая их на столе, говорю совершенно искренне: они в самом деле чудесные.

– Как ты и предсказывала, – говорит он.

– Что я предсказывала?

– Очень доступная модель.

– Я говорила «уступчивая».

– Я уверен, что она не осознает разницы.

На одном снимке – совершенно потрясающем – голова ее обрезана, виден только край шеи, и половину кадра заполняют груди. Она лежит на мелководье, частично погруженная в воду, влажное тело сверкает в солнечных лучах. Одна рука стискивает грудь, сосок напряжен. Меня пробирает дрожь: как безупречен образ ее тела, как откровенно его желание. Глядя на фотографию, я почти чувствую, как все это было. Как он вошел в воду, закатав штанины, как стоял над ней и давал указания лечь в воду у берега, положить руку под грудь, сначала наставлял ее мягко, потом строже, даже чувствую, как съеживалась ее кожа в ледяной воде, как она выставляла к нему свою грудь, спелую, идеальную грудь, как скользили по ее телу его камера и взгляд.

– Тебе это нравится, – говорит он, и я чувствую его у себя за спиной, его твердость вдавливается в меня, он задирает мне юбку, и я хочу, чтобы так…

Он просовывает руку мне между ног. Я чувствую, как двигаются там его пальцы, как пробираются они сквозь все мои слои. Мое тело открывается ему.

– Тебе этого хочется, – говорит он, прижимая губы к моему уху, обжигая дыханием. – Тебе хочется быть в воде рядом с ней, представлять себе, что бы мы могли с ней сделать, что бы ты хотела с ней сделать?

Я вздрагиваю при этой мысли, он это чувствует. Он мягко смеется – темным смехом, от которого у меня кружится голова.

– Ты такая влажная, – говорит он. – Как бы я хотел видеть тебя там, в холодной воде рядом с ней. Тебе бы понравилось. Понравилось бы прижаться к этому губами.

Я отталкиваю его, но он притягивает меня обратно, его голос – темный шепот, лишенный тела в черноте лачуги. Он расстегивает на мне блузку, вытаскивает наружу одну грудь и кладет под нее мою руку, как лежала ее рука. Я чувствую на себе его зубы, он дергает и легонько посасывает, мой сосок у